— Не плачь, не плачь, не могу смотреть, как ты плачешь, Олёнушка! — сам лицо обхватил, погладил по щекам, по лбу рукой провел, слабо-слабо волосы пригладил, выбившиеся прядки сдвинул, чтобы в глаза не лезли. — Не плачь, у тебя вся жизнь впереди, долгая, прекрасная, где никто твою свободу больше ущемлять не будет, где любое желание исполнится, где найдется кто-то особенный, возле кого остаться сердце твое прекрасное пожелает…
— А ты, — как она ни старалась, всхлип все ж таки прорвался, — между прочим, — шмыгнула носом, — вообще-то, — шмыгнула носом длинно, понимая, что не сдержится, позорно разревется прямо здесь и сейчас, — на принца похож!
Прозвучало даже с обвинением, чего Олёна от себя не ожидала, а больше того она не ожидала, что пугливый сид опять к себе привлечет, по спине погладит, по голове, возле уха опять выдыхать начнет, этак горько, а ей — сладко, оттого, что близко, и мучительно, потому что не должен он мучиться! Никому не должен! И особенно ей!
— Есть один принц даже у нас, на которого я похож, но он страшный и его никто не любит, — Гранн сочувственно головой покачал, — его тоже на болото сослали, правда, позже меня, потому что принцев так просто на болото не ушлешь… Он как раз что-то магическое в столице натворил, а я в тот же день тебя встретил, чудо хвостатое, выдернул из трясины, как морковку, как будто в загадке, красна девица с косой на улице мне попалась…
И городил этот несчастный сид ну совершенную ерунду! Олёна даже подумала, что про принца он придумал, нельзя быть нелюбимым, если на Гранна похож, но в голосе шутки не было.
Благие помыслы соблюсти его интересы и всячески отстраниться от сида самой канули, как в уже означенное его собственное болото — тихо и без плеска. Уж очень камзол у него был уютный, а руки ласковые.
— Тебя только покормить сегодня обязательно надо, ты в виду имей, — решительно утерев глаза и нос, выговорила, коверкая слова, как при насморке, Олёна. — А где у тебя еда, дак я не знаю, а то приготовила бы чего уже, ты утром запропал, я проснулась, нетути тебя, так что пришлось тут немного прибраться, прости, волновалась, теперь понимаю, зря, а не могла не волноваться, ты же, сидушка, прости, герой мой, как бы только живым возвратился, думала…
Дыхание захватило, больно долгая получилась речь, а слова все рвались на волю. Зато и Гранн обнял её вполне удобоваримо, прижал к себе, отчего Олёна снова ощутила: каким бы волшебным сид ни был, сердце у него колотилось, как у всякого живого существа. И болело тоже, наверняка, так же! Хоть и молчит, и полслова не скажет, в надежде от нее избавиться, так ведь бесполезно, забыл, волшебный, что это в обе стороны работает! Как он её чует, так и она за него беспокоится, утешить мечтает, а больше утешения — счастье в его жизнь привнести.
Для обоих взаимное.
Да вот только как с одежкой — не дастся ведь! Уговаривать надо птаху, чтобы перышки подставлял, чтобы петь не стеснялся, чтобы под крылышком место нашел…
Пусть она не птаха как он! Но Олёна будет очень стараться не помешать! Только бы согласился!
Олёна погладила знакомую спину в атласном камзольчике, вздохнула ему в плечо:
— Это очень хорошо, что ты живой и невредимый, а что усталый и голодный, так это решаемо, особенно если покажешь, где у тебя погребец или каморка для еды? — договорила несмело, опасаясь даже. — Я бы сготовила чего?..
— Ох, ты смотри, Олёна, сиды — создания жуткие, любят вкусно питаться, а ну как ты меня накормишь, а я тебя при дому так и оставлю? — хмыкнул, тоже провел рукой сверху вниз по спине, до поясницы, и очень поспешно поднял опять к плечам. — Сказки-то читала, красавиц и умниц подземные жители только так похищают! Околдовывают, превращают, уводят, уносят, зачаровывают, подкармливают травами забвения, подпаивают зельями привязывания…
— Читала, читала, еще как читала, я про вас знаешь, сколько читала? — прозвучало по-детски гордо, Олёна аж покраснела со стыда, радуясь, что лица не видать, договорила тише. — Я про вас все сказки читала, «Карлик Нос», «Рип ван Винкль» там всякий, «Сонную лощину»…
Гранн, вот ну ровно птица, встряхнулся, выпуская её, отстранился меньше, чем на шаг:
— И все равно не боишься?
— Да как же тебя-то бояться, сидушко мой дорогой? — Олёна опять краснела, но глаз не отводила. Приподняла руку, погладила его по щеке, тоже легко, тыльной стороной ладони, не подушечками пальцев, боясь его, хрупкого, как-то нарушить. — Тебя обнять мне хочется, обнять и погладить. Если ты не против! Скажи мне, сидушко, если неприятно совсем, так я и не стану, а ежели терпеть можно, не сочти за труд — потерпи!
Гранн засмеялся, улыбаясь широко, прикрывая усталые лазурные глаза, одной бровью снова вспархивая выше другой, засмеялся тихо и заразительно, Олёна разулыбалась вслед, проводя уже обеими руками по гладким щекам.
— Мне не в тягость, Олё-онушка, — приоткрыл глаза с лукавым выражением, и тут-то сердце девичье скакнуло, Олёна заподозрила, что вот это было настоящее колдовство.
