– Не заводитесь, – сказал он. – Великими магами можно назвать и Эскала, и нашего Марко. Исполнитель обязан своим появлением Эскалу в той же степени, что и вам. Вы предоставили, так сказать, жизненную энергию. А Эскал у гомункула – мать и повивальная бабка. Но есть ещё один великий маг, которому гомункул обязан рождением.
– Кто же это?
– Лоренцо делла Лýна.
– А он тут при чем?
– Смотрите, – сказал Ломас. – Если бы гримуар не достался вам вместе с домом, вы не изучили бы тех искусств, которые перечислил Эскал, и не смогли бы предоставить ему алхимическую эссенцию. Проследите причинно-следственные связи. Все случилось именно благодаря Лоренцо.
– Ну, если рассуждать так, то да.
– Может быть, есть кто-то ещё, к кому это условие может быть отнесено. Я думаю, оно специально сформулировано Парацельсом максимально расплывчато.
– С какой целью?
– Чтобы возникла внутривидовая конкуренция и естественный отбор. Любого из колдунов, толпящихся вокруг реторты, можно принести в жертву. И каждый может стать хозяином Исполнителя.
– Интересно, – сказал я. – Профетесса в Венеции объявила, что Лоренцо жив.
– Вот именно, Маркус. Возможно, он выскочит из-за кулис и предъявит свои права.
– Я бы не возражал, – ответил я. – Но уже поздно.
– Почему?
– Я выкинул гомункула.
– То есть, Маркус?
Я рассказал про навозный запах, преследовавший меня много дней, про бадью с перепревшим конским дерьмом и про «мягкое тепло» из флорентийского трактата.
– Я все это видел, – ответил Ломас.
– Понимаю. Но я подумал, что вы могли не соотнести…
– Я соотнес. Вы абсолютно уверены, что в этом ведре был гомункул?
– На столе отсутствовала одна реторта. По номеру – та самая, где он зародился. А для питания гомункула теплом требовался преющий навоз, ведро с которым стояло на полу. Я в нем, конечно, не рылся. Взял и вынес на лестницу.
– Подождите делать выводы, – ответил Ломас. – Даже если гомункул был в ведре, это ничего не значит. Избавиться от таких существ непросто. Они обладают удивительной живучестью и магической силой. Возможно, сам гомункул и направлял ваши действия…
– То есть он сбежал? Но к кому?
Ломас пожал плечами.
– Я думаю, эти вопросы разъяснит гримуар. Переверните страницу, Маркус.
– Хорошо, адмирал, – сказал я. – А припадки? Когда они прекратятся?
– Надеюсь, не скоро, – ответил Ломас. – Хочется верить, что Марко спасет свою душу. И заодно вас.
– Вы имеете в виду мою душу или мозг?
– И то, и другое. Очень не хотелось бы, чтобы ваш мозг исчез из банки.
– Мне тоже, – ответил я. – Насколько я к этому близок?
– Не знаю, – сказал Ломас. – Думаю, с пропавшими клиентами бутика происходило примерно то же, что с вами. Они бродили в близких местах и сюжетах. Совсем скоро, Маркус, станет ясно, где именно они сделали роковой шаг… Но вас мы постараемся защитить.
Я пришел в себя.
Пахло граппой. Золотой череп Ломаса глядел на меня со своего постамента. Я знал теперь, что мне следует сделать. Перевернуть страницу гримуара.
После встречи с духом стало ясно – меня удерживала не мудрая осторожность, а страх. Он никуда не исчез и сейчас. Но появилась сила перешагнуть через него.
Прочитав это, я понял, отчего так боялся подойти к кодексу. Я догадывался в глубине души, что новая запись решит мою жизнь и смерть. Но пока моя судьба не была объявлена, оставалась надежда. А сейчас…
Я вышел из комнаты, где хранился гримуар. Мойра подметала коридор рядом с дверью. Увидев меня, она сказала:
– Господин! Вам письмо.
Я взял у неё узкий конверт, запечатанный лиловым сургучом. На нем была вытеснена звезда Соломона и две изящно переплетенные буквы «L». Конверт благоухал духами. Похоже на любовное послание.
Кто, интересно, влюбился в чернокнижника Марко?
Я добрался до конца коридора – и вдруг замер. До меня дошло наконец, чья это печать.
Лоренцо делла Лýна.
Я видел тот же оттиск на купчих и расписках, когда покупал дом. Но я никак не ожидал увидеть его на письме, поэтому мне потребовалось столько времени, чтобы понять очевидное.
Я надорвал бумагу. В конверте была карточка из твердой бумаги. На ней – изящный рисунок фиолетовыми чернилами: рыцарь с плюмажем на шлеме, с копьём наперевес, несся вдоль турнирного барьера.
– Мойра, – начал я, – кто тебе…
Она стояла у меня за спиной в другом конце коридора. Но повернуться к ней лицом мне так и не удалось – в середине движения моя голова закружилась, какая-то злая волна прошла по всем моим членам, и я повалился на пол.
У меня мелькнула мысль о быстром и сильном яде, которым могла быть пропитана бумага.
Но это был не яд. Падая, я видел коридор и стоящую в его конце служанку с метлой – но ещё до того, как я коснулся пола, все преобразилось.
Метла в руках Мойры удлинилась и стала рыцарским копьем. Оно, словно волшебный рычаг, подняло её с пола, облекло в светлые латы и усадило на возникшую в воздухе лошадь. Я понял, что вижу рыцаря с карточки.
Одновременно коридор, где убиралась Мойра, как бы раздвинулся и раскрылся, став ночной ареной.
