— Среди местных ещё есть сочувствующие, иногда у них получается протащить для нас продукты. Очаг их пропускает. В усадьбе, кстати, осталось несколько слуг — те, кто не успел или не захотел бежать. Помогают нам по хозяйству.
На несколько минут в комнате воцарилось молчание. Только увидев перед собой еду, я понял, что голоден как волк. Варенье было не слишком сладким, наверняка без сахара, а хлеб уже подсохшим, но мне было всё равно.
Тем более, ароматный чай со смородиновыми листьями искупал все недостатки трапезы.
Утро тем временем окончательно вступило в свои права. Яркий солнечный свет проник через окно, и за ним я увидел, как дружинники во дворе упражняются с холодным оружием. Мимо них в сторону леса прошли двое мужчин с топорами и пилами.
Когда мы съели всё, что было на подносе, Никита подлил нам ещё чаю и спросил:
— Так на чём мы остановились?
— На том, что враги хотят получить Очаг, — ответил я.
— Точно. Знаешь, я думаю, что главная причина войны была именно в нём. Всё остальное — это так.
— Почему?
Воевода глотнул чаю, глядя на меня поверх чашки, и поинтересовался:
— Ты совсем не помнишь, как работают Очаги и в чём их суть?
— Нет, — мотнул головой я.
— Тогда расскажу, что знаю. Слушай.
Бар утопал в полумраке. Свет керосиновых ламп едва пробивался сквозь сизый дым, окутывающий столы, заваленные пустыми стаканами и засаленными картами. За столами сидели компании мужчин, а в углу, на кожаном диване, восседал Николай Зубарев по прозвищу Зубр.
Его массивная фигура, обтянутая кожаным плащом с меховым воротником, напоминала медвежью. Рядом, прислонённая к стене, стояла его двустволка по имени Громовержец. На прикладе была мастерски вырезана голова оскалившегося медведя, и этот образ вторил облику Зубра.
Сверху приклад был покрыт зарубками, каждый из которых рассказывал свою историю. Здесь — перестрелка с полицейскими в тайге, там — подавление рабочего бунта в порту…
Зубарев одной рукой гладил приклад, словно живого зверя, а второй поглаживал бедро сидящей рядом женщины, время от времени запуская ладонь под юбку. Каждый раз, когда он так делал, она смеялась, наигранно и хрипло.
Рядом, сгорбившись на табурете, сидел приспешник Зубра Антон, или Тоша, как все его называли. Тощий, с лицом, изъеденным оспой, он напоминал шакала, ждущего объедков. Его пальцы нервно перебирали края засаленной куртки, а глаза бегали по залу, словно он ожидал удара сзади.
Если бы Тошу спросили, зачем он вообще работает на Зубарева, тот бы вжал голову в плечи и пробормотал что-то вроде: «Тебе какое дело? Ща я Зубру расскажу, что ты вопросы всякие задаёшь, и мы тебя, сука, закопаем!»
Он был из тех людей, что готовы терпеть любое к себе отношение, лишь бы находиться рядом с кем-то, кто сильнее. В ругани и побоях Тоша даже находил странное удовольствие, как будто ощущал, что за строгостью главаря скрывается своя любовь.
Очень необычная и жестокая, но всё-таки любовь.
По крайней мере, так думал сам Антон, хотя и боялся себе в этом признаться.
Он бросил одновременно стыдливый и похотливый взгляд на декольте женщины, что сидела рядом с Зубаревым, и громко сглотнул.
— Говори уже, чего там у тебя, — глубоким басом потребовал Николай, не отрывая взгляда от своей двустволки.
— Командир, — зашептал Тоша, наклоняясь так близко, что Зубр почувствовал запах гнилых зубов. — Ребята с поисков вернулись.
Зубр медленно повернул голову. Взгляд его глаз, холодных как лёд, заставил Антона отстраниться.
— Продолжай.
— Борька с Васей… их нашли. В могиле на том самом месте, где должен был клиент лежать. Артёма нигде не видели. Зато… — Тоша проглотил комок в горле. — Видели ихнюю машину, когда она через Михайловку проезжала.
За столом повисла тишина. Зубр перестал гладить и приклад, и бедро женщины. Посмотрел на неё и приказал:
— Погуляй.
— Если что, я рядом, милый, — хрипло промурлыкала та и ушла, виляя бёдрами.
Николай перевёл взгляд на подчинённого, и того разом прошиб пот. Когда командир смотрел вот так, ничего хорошего ждать не стоило.
— Дальше, — глухо произнёс Николай.
Тоша заёрзал на табуретке и пролепетал:
— Ну-у, нашли, значится, Борю с Васей. Мёртвые оба.
— Ясное дело, живые в могиле не отдыхают, — в голосе Зубарева появились рычащие нотки, и Антон невольно вздрогнул, как будто его ударили током. — Дальше?
— Борьки башку разрубили, да и Вася не лучше… Лопатой их, походу.
Зубр встал. Диван заскрипел, словно вздохнул с облегчением. Тоша замер и даже дышать перестал, когда фигура командира нависла над ним.
— Башку разрубили? — голос Зубра пророкотал, как гром. Разговоры в баре разом затихли. Бармен, чистивший стакан, замер, будто превратился в столб.
— Н-ну… — Антон попытался улыбнуться, но получился затравленный оскал. — Может, звери…
Двустволка взмыла в воздух, и приклад ударил по столу, как молот по наковальне. Стаканы заплясали, пиво расплескалось по столешнице.
