Но это мы уже проходили.
Иванов сам приехал к Майковым на дачу.
Он долго извинялся и говорил, что он не хотел чего-то, что он не виноват и в эксперименте, что его втянули, и что сейчас могут последовать разоблачения, он, видимо, боялся каких-то разоблачений, которые вскрыли бы что-то такое, чего не знали ни Екатерина Ивановна, ни Майков, и все намекал, не осталось ли у Ивана Геннадиевича каких-либо бумаг, а если остались, то пусть все же Майков их лучше сожжет и никому не показывает, потому что это может затронуть и его, Майкова, и все такое прочее.
Вообще он производил зрелище странное.
Былая уверенность как-то упала с его лица.
И выглядел он дряхлым, обрюзгшим стариком.
С пугливым голубоватым взглядом маленьких прищуренных глаз. Он долго что-то путался, говорил про времена, вспоминал «страшных людей» и «страшного человека», говорил, что «времена несправедливы» к людям и еще что-то бормотал невнятное, так что Майковы да же стали опасаться, в своем ли он уме. Но потом он все же сказал, по страшному секрету и как старому товарищу, Майков, по его мнению, уже получил привилегию называться «старым товарищем», что он все же оставлен руководить определенными опытами, и что данные опыты, несмотря на всеобщую гласность, все же остаются совершенно секретными и даже более секретными, чем можно было бы предполагать заранее, и даже он не предполагал возможности такой секретности, ибо он и его молодые уже и талантливые сотрудники с совершенно чистыми от крови руками вышли на такое, что даже вымолвить страшно, так близко это все к истине и к глубинам человека, и так все это хорошо все объясняет — он не сказал, что значит «все».
И тут Иванов заплакал.
Как-то неловко было видеть его плачущим.
Он сказал, что ему немного осталось, что ему почему-то страшно, и что он не знает, как жить.
Это было особенно удивительно для Майкова.
Далее Иванов сказал, что он и раньше не знал, как жить, и что жизнь его была — сплошное страдание.
И что держала его в жизни лишь какая-то, как он сам выразился, особенная гордость, и честолюбие, но что это все пустяки, и что сейчас, именно сейчас ему страшно, и особенно его страшат какие-то сны, и что как психолог и психиатр он понимает, что это «вытеснение», но что вот куда — это вытеснение, он все же не понимает, и еще он сказал, что сейчас, «перед концом», жизнь перед ним как-то раздвинулась и что он понял, как он жил, и что это страшно, и что он завидует Майкову, ибо он молод и еще многое может поправить. Потом он стал говорить про новейший и совершенно секретнейший эксперимент и сказал, что он не боится разглашать, потому что уже ничего не боится, и что Майков как «старый товарищ» должен все знать. Стал он говорить, что сейчас никакой крови уже не допускается, что уровень иной, что аппаратура прибыла совершенно уже фантастическая и усовершенствованная, и что грядут гигантские открытия, и что работы, хотя и секретны, но ведутся вместе «с ними», с кем «ними», он не сказал, но Майков вроде понял, с кем. И когда понял, то подумал, от кого же тогда скрывать эти новейшие человеческие открытия, и так и не догадался. При всем уме он бывал все же иногда очень недогадлив, но простим эту наивность нашему герою, ибо именно благодаря ей он, быть может, и был тем, кем он был.
Так вот.
Иванов углублялся в новые экспериментальные дебри.
Он стал говорить, что после монастырской встречи с Майковым он много думал и что он, конечно, никаких майковских откровений все же не принимает, но все же, быть может, благодаря именно этим откровениям, в нем родилась некоторая концепция, которая в определенной степени положена в основу новейшего эксперимента и развивается молодыми товарищами.
И он стал излагать.
А Майков слушать.
Он стал говорить, что думал-думал и додумался до того, что сознание человеческое имеет как бы две стороны, что оно отражает мир извне и это все понятно, и что тут многое установлено, но есть некоторая и внутренняя сторона, которая ведет отражение откуда-то изнутри, из неких глубин и просторов, не то чтобы из мозга или сознания, а Вселенной. Отражения некоей вселенской точки, некоего светлого пятна, которое якобы они обнаружили на своих экспериментальных установках, и что все, мол, от этого пятна и происходит, и в пятне этом есть совершенно иные законы, нежели в мире.
Майков многого не понимал, но его почему-то поражало то, что говорил Иванов, потому что сказанное зацеплялось за какие-то его, майковские, откровения, и будило его мысли, и разбуженный прекрасный мир воскресал перед мысленной памятью нашего героя.
Летели полосы света.
Мириады частиц упруго выгибались в изогнутом пространстве.
Падали куда-то звезды, и все смыкалось в круговороте, круговороте, ведшем мир к единой светящейся точке.
Ай да ловкий был человек Иван Иванович!
Ловкий. Прямо оборотень.
Как психологически тонко заглядывал он в душу, прямо будто видел больше самой этой души, много больше. И как ему это удавалось?
Воистину никто уже не ответит на этот вопрос.
Воистину.
