В общем, об этой истории вообще и о ее развитии вы, наверное, хорошо знаете. О ней сейчас все у нас знают. Никто уже и не скрывает ее. Все осуждают. Но, если вы вслушиваетесь в мои слова, то от вас не ускользнет, что не враги мне сейчас интересны, а иное. Другое. Мне интересна стала эта оборачиваемость жизни. Сегодня хорошо. А завтра — плохо. Вот что меня интересует. С некоторых пор это стало интересовать и Болдина. Но это глубина. Это уже ближе к нашему эксперименту. Ближе к дальнейшему. К многозначности жизни. Враги — против светлого будущего. Против народа, против всего. Никого тогда не насторожили эти слова, их очевидная нелепость. Кому в принципе могло мешать светлое будущее? И зачем его кому-то нужно было устранять, если оно, это будущее, должно было сделать и этого самого человека совершенно счастливым? И однако, никто не задавал этих вопросов. Все продолжали вбивать костыли в шпалы и сыпать насыпи, приближая момент будущего, когда случится нечто такое, что невиданно и неслыханно вдруг переменит нашу жизнь. Я ощущал, что будущее набирает силу. Из мягкого и неопределившегося оно силится принять прочную форму. Форму крепкого углистого кристалла, такого кристалла, который рассчитан кем-то — не дураком, конечно, — не на десять лет, а, минимум, на столетия, а то и на большие возраста. А я вам скажу, был со злобой. Я вам скажу, хотел также в этом будущем занять определенное место, также, желательно, прочно входящее в этот, покрывающий мягкое ядро начавшейся жизни, уже прочный кристалл. Я хотел взять реванш. Слишком много во мне унизила в свое время жизнь, когда отца моего и мать мою услали. И так далее. Понимаете мои чувства. И как только я кристалл-то узрел, то увидел сразу, кто на углах, то есть на самых крепких точках, у него сидеть должен. Он же, Болдин. Тогда же прикинул, что делает таких людей, как он, сильными. Всемогущими. Просто так ничего ведь не бывает. Если ты всемогущ, если ты занимаешь определенное положение, в этом кристалле жизни, то ты занимаешь почему-то. Ты знаешь закон. Какой? Болдин знал. Закон оборотня. Тот закон, который добро делает злом, а зло добром. Он не просто знал, а ощущал. Знал — слово почти научное, в нашем строительстве оно мало применимо. Нам больше подходят слова Верил, Ощущал, Предощущал, Догадывался, Вглядывался. Болдин тогда мог предчувствовать: жизнь повернется, время вздрогнет, пошатнется, похилится, разрушится и в людях произойдет одна чудовищная перемена, за которой переменится и жизнь. То ли в них откроется что-то, то ли вырастет. То ли расширится. Не знаю. Не думаю, что и он знает. Он предчувствовал, когда вместо одной святости появится другая. Когда эта многозначность жизни одну грань уберет и другую выдвинет. Когда, к примеру, в храме можно молиться, а когда там хлев делать и получить за то орден. (Вот ведь какая в нас издевка над святыней сидит.) Тут он промаху не давал. Рука — на сердце у жизни. На самом ее таинственном месте, на душе. Его рука. Твердая. Тогда он ее и держал. Он знал себе цену. Держал. Был в тени. За ошибку платил другой. Это принцип его власти. Из этого и эксперимент. Он побоялся, что жизнь от него ускользнет. Увернется. Повернется кристалл. Он же проморгает. Не хотел он терять силу. От этого он и сейчас в растерянности. Запил. Запой. Впрочем, запой давно, с того момента.
Снова померещились Петрову изумрудные поляны и белые тела храмов. Красная стена. Как кровь. Течет стена. Расползается. Но это воображение. В действительности — стоит.
