— Болдин меня заметил. Увидел он, что я могу быть крепок. И нужен. Положиться можно. В нужную минуту я не дрогну. Не продам. И он мне нужен. Вот так стала жизнь образовываться. Так остро. Не щадяще. И вот после того, как между нами это понимание промелькнуло, а случилось это в разговоре, когда он мне сказал, что даже если бы врагов никаких не было, то нужно было бы их придумать — врагов, и еще, что врагов этих где-то пускают в расход, вот тогда мы и стали друг другу подыгрывать. Потому что мы что-то уже поняли, что-то стало нам ясно из того, что другим еще не было ясно, а выдвижение так и происходит, когда тебе ясно, а другому еще нет, какой-то путь жизнь ясен. Стезя. Так вот, путь мне и прояснился немного после этих самых слов его — про врагов И еще после того, как он внутри нашего городка К… на окраине его построил небольшой такой загончик из колючей проволоки и там барак, а внутри барака стал поселять этих самых врагов. А потом он еще построил суд, а потом еще в таком прекрасном доме он построил специальное учреждение, которое должно было следить за энтузиазмом, «учреждение энтузиазма». Оно должно было, по его замыслу, следить за тем, насколько искренен этот самый энтузиазм, который возникает где-то там в глубинах души. А там — и за душой нужно было присматривать. Раньше была вера. Энтузиазм. Раньше эту жизнь строили сами. А потом это ушло в небытие. Это совмещение истины и жизни. Потом жизнь стала укрепляться. Словом, рос и рос кристалл новой жизни, и то неуловимое, та суть новой жизни, новая ее истина все глубже и глубже уходила в его недра. Болдин же создавал этот кристалл. А делал он это — я уже это потом понял, потому что сам ни во что не верил. Потому что то нежное, что говорило о новой жизни, давно умерло в нем. Нужно лишь поверить в эту новую жизнь, что, мол, она нужна. А Болдин не верил, потому что он понял другое. Продолжение молодой жизни. Закон. Только-только новая жизнь возникла. Грядущее замерещилось. Человек вздохнул. Он же новое грядущее увидел и под него подстраиваться стал. Такой мудрейший человек и еще увидел — я опять-таки это позднее понял, что кроме законов светлого будущего, равенства и прочих, есть еще что-то такое могучее и значительное, которое все эти законы будто и создает, и сидит оно глубоко в человеке. Оно способно эти законы переменить. Увидел, что мы в строительстве нашем затронули только краешек некоторый, маленький, может и ничтожный, и что потеть нам и потеть придется. Вот Болдин и охладел. Человек же, который поохладел, он сразу будто и умнее. Видит дальше. Я тогда и это понял.
Только стал Иван Геннадиевич жизнь-то новую организовывать в соответствии как бы с новыми знаниями, но (опять без но не обойтись) им не из души своей полученными, а по инстанции. Жизнь окостеневала, приобретала законченные формы. Требовалось единообразие и контроль. Еще требовался, конечно, новый человек. Но его не было. Значит? Контроль. Четкий. Тюрьмы. Больше колючей проволоки. Вот вкратце история вопроса.
Состоялся между нами разговор. Как ты думаешь, сказал он мне как-то, на чем же наше прекрасное строительство держится? Как на чем, говорю? Там закономерности разные. То да се. Ан, нет, он мне говорит, плохо ты, брат, думал. Не на этом. На простой вере оно держится, на самой обычной вере. Вот верят они — он уже разделял их и себя тонкой непреодолимой стеной — верят, и все будет отлично. А поутихнет вера в них, чуть-чуть начнут сомневаться, как я, например, где гарантия, что все так и будет, как сейчас, не похилится ли? Не рухнет ли все это? Ведь вера-то — ой какой ненадежный механизм, слабенький, нежный, словно совесть, или там бог, или какая еще ерундовинка, так и сказал, я точно помню, хотя сколько уже десятков лет прошло. Значит, нужно вере готовить замену. Подпорку. Уйдет вера, и мы тут как тут. И здание покривится, да не упадет. Значит, вся наша сила вот такой пустяковиной обернуться может? А? А как тогда? Как тогда строить, как, наконец, быть тогда? Получается, что все эти закономерности в этакую даль выводят. Но одновременно они и от самой обыкновенной жизни не очень-то удаляются. Это значит, что нам нужно изучать самую обыкновенную жизнь, то есть что? Человека то есть, самого обыкновенного. Почему он, паразит такой, верит? Почему он задумался об этом или том? И ждать от него всего можно, хотя бы в принципе. Не избежать нам того, чтобы не углубиться в этого человека. Теперь понимаете, куда я клоню? — спросил Петров.
— Нет, не очень. — сказал Майков.
— Ничего, скоро поймете. Не дурак же вы совсем.
— Хорошо, вы продолжайте, я совсем не ожидал, что мое пребывание тут имеет, как бы это сказать, такие глубокие корни. Исторические.
