— Какой же может быть секрет от вас. Иногда этак накатывает. Что-то. Приступы, дорогой мой. Своеобразные. Жестокие. Скорее, нервного происхождения. Ничего особенно страшного. Однако я становлюсь другим человеком. Это, видно, связано с тем, что было. Но кто же может уточнить! Не в этом суть. Главное. Я вам кое-что могу рассказать, чтобы вы имели представление о корнях, не все, конечно, я же не идиот, чтобы полностью рассказывать. Нужно чтобы чуточку тайны-то осталось. Ну, так вот. Стенку мы строили, великую в своем роде, но не китайскую, а именно русскую. Я, естественно, за старшего. Рассказываю им, зэкам, о нашем замечательном городе будущего, а что я им могу рассказать, там все ведь профессора, да кандидаты, да всякие ответственные работники, вперемешку с американскими шпионами. Один действительно был американский шпион, он все время всем говорил, что он американский шпион, но потом выяснили, что он как раз не шпион, а больной. Убежал из клиники. Его туда и вернули. Он не хотел, хотел у нас остаться. У вас, говорит, все — народ хороший. Но и не в этом все дело, я все на какие-то, собственно, мелочи сбиваюсь, а вопрос-то по-крупному хочу поставить, посмотреть в корень. Я тогда у Болдина этому научился. А случилось это так. Нам тогда в этот день — я и день запомнил — как раз масла по карточкам дали, а мне дали новое кожаное пальто, как руководителю, и еще шоколадных конфет детям. День еще, помню, такой хороший был, осенний, как раз перед ноябрьскими, к ним-то и масла выдали. Так вот, вызывает меня к себе товарищ Болдин. Он еще тогда скромный такой домик занимал, а в домике том две комнаты. Чисто деревянный домик, это позже он стал жить на широкую ногу. Вызывает он меня к себе и говорит таким голосом, упавшим и глухим. Ты знаешь, говорит он мне, к тебе должны были одну женшину направить, такую-то и такую-то. Направили, говорит? Да, говорю, по-моему, да точно не помню, мало ли их ко мне направляют. Нет, говорит, должен ты точно помнить. Ты обязан. Есть, говорю, товарищ Болдин, виноват, говорю. — Но не в этом дело, ты за ней присматривай, говорит, на работы не пускай, и так далее, жена это, говорит, моего одного близкого товарища, я ее давно знаю, уже много лет, мы еще в детстве дружны были. Товарищ этот, говорит, по недоразумению пострадал, не враг он, а она также по этому же недоразумению тут оказалась, но это все, говорит, я уверен, выяснится и все встанет на свои места. Особенно, говорит, присматривай, потому что она, говорит, — тут он замялся — как тебе сказать-то, беременна, на шестом месяце. Вот как, говорю, да что-то я не припомню, чтобы нам в таком положении присылали таких вот женщин, не положено, говорю! Не положено — но вот прислали, видимо, они там считают, что дело особой важности, а если дело особой важности, то существует специальный циркуляр, по которому дозволяется. В особых случаях и под особый надзор, вот ты этот особый надзор и осуществляй. И все. За инструкцию ты тут не выходишь.
