Буде Энгельс нашел время, он сумел бы продемонстрировать верность своих и Маркса взглядов на связь производительных сил и общественных отношений, но только при условии включения в производительные силы производства защиты. Важнее то, что он, по всей видимости, почувствовал бы необходимость заняться вопросом об отношениях между капитализмом, индустриализмом и милитаризмом, вопросом, который имплицитно был поднят Адамом Смитом, заметившим, что высокая стоимость современных военных действий дает богатым народам военное преимущество над бедными народами. В главе 3 мы задавались вот каким вопросом: при той преимущественной роли, какую промышленность, внешняя торговля и навигация играли в европейском пути развития капитализма — сравнительно с «естественным» путем Адама Смита с его рыночной основой, — не станут ли капитализм, индустриализм и милитаризм усиливать друг друга посредством положительной обратной связи, обогащаясь и укрепляясь за счет остального мира? А если да, то каковы пределы этого обогащения и усиления?
Захватывающий рассказ Уильяма Макнила о погоне за властью на путях европейского развития наряду с анализом, предложенным в этой и предыдущих двух главах, позволяют сделать несколько замечаний и ответить на поставленные вопросы. Первое замечание состоит в том, что коммерциализация войны и непрерывная гонка вооружений были характерной чертой западного пути развития капиталистического производства от самого его начала в итальянских городах-государствах до кульминации — провала плана установления мирового господства Соединенных Штатов. Так называемый военный кейнсианизм — когда за счет военных расходов повышаются доходы граждан производящего эти расходы государства, повышая таким образом налоговые поступления и возможность финансировать новые военные расходы, — не является изобретением XX века, как не новы и финансовый капитал, и транснациональные предприятия. Развивая систему наемного труда в деле ведения войны и строительства государства, уже итальянские города-государства практиковали своего рода маломасштабный военный кейнсианизм, обращавший часть их расходов на защиту в доходы, так что войны становились самоокупаемыми.
В богатых итальянских городах было достаточно денег, чтобы граждане, заплатив налоги, могли использовать наемников. Затем наемные солдаты возвращали эти деньги в оборот просто тем фактом, что тратили их. Таким образом они участвовали в рыночном обмене (и способствовали ему), в результате чего эти города в первую очередь коммерциализировали ведение войны. Складывающаяся система имела тенденцию превращаться в самообеспечивающуюся[474].
Но в действительности система превращалась в самообеспечивающуюся только при условии, что военные расходы приносили доход, превышавший сумму потраченных на них налогов. Из этого мы делаем второй вывод: в европейской системе активизация этого условия в некоторых государствах была возможна только при одновременном действии двух механизмов. Во-первых, механизма установления баланса сил, который позволял ведущим капиталистическим государствам определенной эпохи употреблять вырученное от межгосударственной конкуренции и таким образом реально заставлять войны оплачивать себя. Второй механизм — это систематическое расширение своих границ, что имело двойную функцию: непрерывно актуализировало конкуренцию европейских государств в деле изобретения все более совершенных орудий и техник войны и в то же время позволяло забирать у остального мира ресурсы, необходимые для расширения торговли, и увеличивать налоговые поступления. Как обобщенно описывает этот процесс Макнил, имея в виду конкретные полтора столетия перед промышленной революцией, «в рамках Западной Европы одна усовершенствованная современная армия могла потеснить своих соперников. В результате баланс сил нарушался только временно и только локально, с чем вполне могла справиться дипломатия. С приближением к границам европейского радиуса действия, однако, это выливалось в систематическую экспансию — будь то Индия, Сибирь или Америка. Расширение границ поддерживалось расширением торговой сети, увеличивало облагаемое налогом богатство Европы, а также делало менее обременительным содержание армий (что в ином случае было бы более чувствительным для европейцев). Таким образом, Европа вступила в саморазворачивающийся цикл, когда ее военные структуры поддерживали экономическую и политическую экспансию за счет других народов и государств и сами военные структуры этой экспансией поддерживались[475].
