В начале XXI века снова вошли в моду слова на «и»: «империя», «империализм». Они вернулись не благодаря, если следовать Джону Икенберри (John Ikenberry), продвижению «американского однополярного века», когда «впервые в новейшие времена самое мощное государство мира может действовать во всемирном масштабе без ограничений со стороны других великих держав»[292]. Этот «век» начался с развалом советского блока в 1989 году, однако в 1990-е годы повторяли другое словечко: «глобализация», а не «империя», не «империализм»; и, как замечает сам Икенберри, беспрецедентная всемирная власть Соединенных Штатов обычно называлась гегемонией. Многие ученые и аналитики — среди которых немало марксистов — считали, что понятия «империя», «империализм» не подходят для целей анализа[293]. В 1991 году, после войны в Заливе, Камингс заявлял, что нужен электронный микроскоп, чтобы вычленить «империализм», описывая роль Соединенных Штатов в мире[294]. Это, конечно, преувеличение, но есть в нем и крупица правды.
Уже упоминавшаяся публикация в Empire в 2000 году серьезно не изменила ситуацию: в своей работе Хардт и Нег-ри просто подавали в новой упаковке и под другим углом центральные понятия глобализации, включая утверждение, что в сложившихся условиях глобальной экономической и информационной интеграции никакое национальное государство, даже США, не может стать центром империалистического толка. В самом деле, Хардт и Негри представляли себе империю как логику и структуру мирового правления, которое в основных аспектах было противоположно империализму, описанному марксистами в XX веке[295].
С 1990-ми годами порвали по-настоящему только в 2001-м, когда администрация Буша ответила на события 11 сентября принятием новой империалистической программы — проекта «За новый американский век». Можно усмотреть любопытное сходство между этой реакцией и теми действиями, в результате которых шестьдесят лет назад начался первый американский век. Великая депрессия 1930-х и подъем фашизма в Европе и Японии убедили Рузвельта, что для безопасности и процветания США нужен Pax Americana. Однако, пока американцы верили, что их географическая изоляция обеспечивает им безопасность, было трудно победить неинтервенционалистские течения в международной политике США. В период между началом войны в Европе и Пёрл-Харбором Шурманн (Schurmann) писал: «Без сомнения, Рузвельт очень хочет, чтобы мы получили наглядное подтверждение его правоты». Когда это случилось, «Рузвельт хитро воспользовался национальными чувствами, которые разбудил Перл-Харбор, чтобы выработать идеологию империализма, которая, как он обещал, обеспечит американцам порядок, безопасность и справедливость»[296].
С окончанием Второй мировой войны вновь утвердились изоляционистские взгляды. Трумэн и государственный секретарь Ачесон очень хорошо понимали, что надо обратиться к raison d’etat, если соображений экономических интересов США недостаточно. И вот, набрасывая текст того, что впоследствии стало доктриной Трумэна, они последовали печально известному совету Артура Ванденберга (Arthur Vandenberg) «до смерти напугать американский народ» всемирной коммунистической угрозой[297]. Этот ход помог им обеспечить поддержку Конгрессом плана Маршалла. Однако для финансирования широкого перевооружения Соединенных Штатов и Европы, о котором говорилось в документе № 68 (NSC-68) Совета национальной безопасности, одобренном Трумэном уже в апреле 1950 года, требовалось большее. В документе не назывались конкретные цифры, но предполагалось, что ежегодные расходы на перевооружение составят 300% первоначально затребованного Пентагоном на 1950 год.
Перед администрацией встала трудная задача, как получить эти деньги от консервативного в том, что касается финансов, Конгресса даже во имя борьбы с коммунизмом. Нужно было серьезное обострение международной напряженности, и с ноября 1949-го госсекретарь Ачесон предсказывал, что оно случится примерно в 1950 году на периферии Азии — в Корее, Вьетнаме, на Тайване или одновременно в этих трех регионах. Спустя два месяца после того, как президент рассмотрел документ № 68, кризис разразился. Позднее Ачесон говорил: «Тут подоспела Корея и спасла нас»[298].
Трудно сказать, какие планы строил президент Буш в те восемь месяцев, что отделяли его инаугурацию от 11 сентября, но мы знаем, что сторонники проекта «За новый американский век» в его администрации лишь ждали случая, чтобы перейти к новой империалистической стратегии, над которой они так долго работали[299]. В первые месяцы президентства Буша им не везло, но пришел Усама бен Ладен и, говоря словами Ачесона, «спас их». Как заметил Майкл Манн, он дал им «силы для мобилизации нации и определения цели»[300]. Угроза мусульманских фундаменталистов и государств-изго-ев стала новым фактором страха, до смерти пугая американцев и обеспечив почти единогласную поддержку Конгрессом вторжения в Ирак, к которому почти десять лет тщетно призывали Чейни, Рамсфельд и Вулфовиц[301].
