Именно благодаря такому ходу событий ожили слова на «и», необходимые для характеристики нового имперского проекта Соединенных Штатов. Проект потерпел полное поражение даже раньше, чем того ожидали его критики, так что слова на «и» могут выйти из употребления еще быстрее, чем вошли. Тем не менее никуда не денутся те социальные, политические и экономические обстоятельства, которые породили проект «За новый американский век» и способствовали его принятию администрацией Буша, в той или иной форме они останутся. Нас же интересует, связаны ли эти обстоятельства (и если да, то как) с нестабильностью глобальной политической экономии, о которой говорилось во второй части этой книги, и как они изменились под влиянием войны с терроризмом.
В этой главе я критически рассмотрю неоконсервативную империалистическую программу и превращение гегемонии США в то, что Гуха назвал
В течение шести месяцев после официального объявления о завершении боевых действий многие комментаторы замечали, что, хотя Ирак не Вьетнам, все чаще употребляя такие выражения, как «трясина», «истощение», «кризис доверия», «иракиза-ция», мы как будто «говорим не только об Ираке, но и о Вьетнаме»[302]. В Ираке, как и во Вьетнаме, Соединенным Штатам было все труднее преодолевать сопротивление сравнительно слабого в военном отношении противника, что заставляло и весь мир усомниться в военной мощи США. Но именно потому, что Ирак не Вьетнам, утверждаю я, провал в Ираке бросает гораздо больший вызов мощи Соединенных Штатов, чем их поражение во Вьетнаме.
Как мы уже говорили, вьетнамская война была центральным событием сигнального кризиса гегемонии Соединенных Штатов; но в 1980-е и в особенности в 1990-е годы сигнальный кризис 1968-1973 годов уступил место возрождению богатства и мощи Соединенных Штатов — наступила belle époque, во всем похожая на ту, что пережила Великобритания столетие назад. Возрождение достигло своей высшей точки после развала СССР, когда США начали представлять себя — и так и воспринимались многими — как величайшую военную силу, когда-либо существовавшую в мире. Однако за этим фасадом прятался «вьетнамский приговор», так никогда и не отмененный, как не была восстановлена и безусловная вера в военную мощь Соединенных Штатов.
Участвуя во многих военных конфликтах после своего провала во Вьетнаме, США тщательно избегали полного поражения. В этом смысле показательно бегство Соединенных Штатов из Ливана после бомбардировки в 1983 году лагеря морской пехоты в Бейруте, когда был убит 241 американец. С этого времени и до развала СССР Соединенные Штаты или ведут войну чужими руками (как в Никарагуа, Камбодже, Анголе, Афганистане, а также как при поддержке Ирака в войне против Ирана)[303], или участвуют в войнах со слабым противником (Гренада, Панама), или ведут военные действия только с воздуха, где высокотехнологичная военная машина США имеет абсолютное преимущество (Ливия)[304].
В то же время Соединенные Штаты наращивают гонку вооружений с СССР — в первую очередь (хотя и не исключительно) через Стратегическую оборонную инициативу (СОИ), доводя ее до таких размеров, которые Москва уже не выдерживала экономически. Развернувшаяся гонка поставила СССР в положение двойной конфронтации: в Афганистане, где высокотехнологичная военная машина СССР столкнулась с теми же трудностями, какие привели к поражению США во Вьетнаме, и в ходе гонки вооружений, когда США могли мобилизовать такие финансовые ресурсы, которые были совершенно недоступны Советам. Вьетнамский синдром не исчез и после поражения СССР в холодной войне. В той степени, в какой это поражение было обусловлено мощью США, речь шла не о военной, а о финансовой мощи. Что же касается военной стороны поражения СССР, оно скорее подтвердило, чем опровергло «вьетнамский приговор». В Афганистане, как и во Вьетнаме, высокотехнологичная военная машина, которой располагали сверхдержавы, участвовавшие в холодной войне, не могла контролировать страны третьего мира на местности, даже несмотря на установленное ими политическое равновесие, основанное на равном доступе к «средствам устрашения».
