У Буша, пришедшего к власти сразу после того, как лопнул пузырь новой экономики, было множество причин чувствовать «неудобство» политики клинтоновской эпохи[333]. Во время экономического роста периода пузыря в Соединенные Штаты в погоне за прибылью притекал в основном частный капитал, а сами частные инвесторы составляли аморфную массу, которая не имела практически никакого влияния на политику Соединенных Штатов. Но после того, как пузырь лопнул, приток капитала в Соединенные Штаты стал, как мы уже отмечали, более политизированным, а правительства, платившие за растущий дефицит платежного баланса США, конечно, приобретали немалое влияние на американскую политику. Усиление этого влияния не беспокоило Вашингтон, потому что безопасность и процветание большинства восточноазиатских стран-кредиторов (в первую очередь Японии) находились в глубокой зависимости от США. Как мы позже увидим, ситуация радикально изменилась с появлением на сцене Китая, ставшего не только альтернативным местом назначения восточноазиатского экспорта и инвестиций, но и крупным кредитором Соединенных Штатов. Впрочем, и без учета китайского фактора растущая финансовая зависимость от иностранных правительств значительно ограничивала способность США преследовать свои национальные интересы во время многосторонних и двусторонних переговоров по продвижению и поддержанию мировой экономической интеграции. В июне 1997 года, например, возвращаясь с саммита «большой восьмерки» в Денвере, где представители администрации Клинтона хвастались расцветом американской экономики, японский премьер-министр заявил в Нью-Йорке, что у Японии было большое искушение продать крупные партии американских краткосрочных казначейских обязательств во время переговоров с Соединенными Штатами о торговле автомобилями, а также во время серьезных колебаний валютных курсов, когда США, казалось, были заняты только внутренними проблемами. Как заметил один комментатор, Хасимото «просто напомнил Вашингтону, что, хотя Америка построила цветущую экономику, залог держат азиатские центральные банки»[334].
После принятия администрацией Буша решения ответить на 11 сентября затяжной войной на многих фронтах, стало ясно, что политику времен 1990-х надо менять. Ибо как можно было начинать подобную войну с огромной задолженностью другим странам? Было четыре варианта возможных действий: повысить налоги, занять еще больше за границей, сделать войну самоокупаемой или воспользоваться своими сень-оражными привилегиями, которыми США обладали, поскольку доллар был международной валютой.
О повышении налогов не могло быть и речи. Буш, выигравший выборы под лозунгом значительного сокращения налогов, не мог их теперь повысить, не восстановив против себя электорат, что было бы политическим самоубийством. Более того, популярность войны с терроризмом в значительной степени была основана на убеждении (которое поддерживала администрация президента), что Соединенным Штатам не надо выбирать между «пушками и маслом», военной и мирной политикой, но можно использовать в своих интересах и то и другое. И в самом деле, кризис 11 сентября был использован, чтобы начать две войны, расходуя то, что накопила предыдущая администрация, и одновременно снижая налоги. Позднее Фридман жаловался, что Соединенные Штаты «перешли от пузыря доткомов[335] к пузырю 11 сентября... Первый финансировался безрассудными инвесторами, а второй — безрассудной администрацией и Конгрессом»[336].
Конечно, можно было и дальше занимать средства за рубежом, но с определенными экономическими и политическими ограничениями. Экономические ограничения были вызваны необходимостью поддерживать низкие ставки процента для восстановления экономики страны после краха на Уолл-стрит в 2000-2001 годах, обострению последствий которого позже способствовали события 11 сентября. Политические ограничения были обусловлены нежеланием администрации Буша дать иностранным правительствам возможность больше влиять на политику Соединенных Штатов. Хотя, конечно, долг США перед правительствами других стран (в особенности восточноазиатских) после 11 сентября возрастал — как возрастало и влияние этих правительств. Таким образом, оплата дефицита все больше зависела от восточноазиатских центробанков. Такая ситуация складывалась не столько в результате сознательной политики Соединенных Штатов занимать все больше, сколько по решению иностранных правительств, имевших свои основания все больше выводить финансирование текущего дефицита из-под контроля американского правительства[337].
