Делу был дан ход, и поручика Сеня вина стали таскать на допросы. Но он категорически отрицал свою причастность к тайным обществам. Л па очной ставке с Роновым, устроенной петербургским генерал-губернатором Милорадовнчем, он заявил, что речь шла о' вступлении в открыто существующую и не занимающуюся никакой политикой масонскую ложу, а вовсе не в тайное антиправительственное общество. И так как Ронов ничем не мог подтвердить свой донос, Милорадович назвал его лжецом и даже посадил под арест. Г1о этому поводу петербургский генерал-губернатор говорил, что полицейский следователь, который раздул дело, стянул с него, Милорадовнча, 700 рублей, «чтобы потчевать уланских офицеров и выведывать. Но уланы спокойны и офицеры в истории (речь идет о восстании 1820 года в Семеновском полку. — А. Ш.) совсем не участвуют; Ронов — молодой мальчик, л Сепявии оказался прав». На этом дело могло бы закончиться, если бы им не заинтересовался министр внутренних дел и полиции Кочубей, доложизшин обо всем самому царю.
В то самое время, когда Милорадович и Кочубей разбирали дело Ссиявиил-сына, к ним явился Сепявин-огец. Из сохранившейся протокольной записи разговора Дмитрия Николаевича с министром внутренних дел мы узнаем следующее.
Вице-адмирал Сенявин заявил, что его побудил посетить Кочубея, а также военного генерал-губернатора Милорадовнча дошедший до него накануне слух о том. «будто существует здесь какое-то общество, имеющее вредные замыслы против правительства и что почитают его (Сснявина. — А. Ш.) начальником или головою этого общества». Сенявин заявил, что слух «поразил его самым
чувствительным образом», что «служив всегда с честью, прнобрев и чины и почести, имея большое семейство и от роду 60 лет, он с прискорбием видит себя подобным образом очерненным, тогда как он вышел в отставку, живет почти в уединении и мало куда ездит».
Отвечая Сенявнпу, Кочубей пустился в рассуждения о пагубности преобразований, «подобных тем, которые за последнее время произошли в других государствах», о «ветреных молодых людях, которые прельщаются новостями», о силе и твердости правительства, которое «обратит виновных в прах», и о многом другом. Утомив Се-нявина этими нудными сентенциями, Кочубей как бы невзначай начал полицейский допрос. «Ваше превосходительство,—спросил он,— конечно, об обществах вредных слышали, так же как и я». «Никогда, — ответил Дмитрий Николаевич, — вчера только в первый раз об этом я услышал, когда было сказано мне, что я принадлежу к какому-то обществу и есть оиаго начальник». Кочубей попытался выведать, от кого Сенявип это услышал. Но его снова постигла неудача. «Позвольте, ваше сиятельство,—услышал он в ответ,— чтобы я этого, до времени по крайней мере, не открывал. Честь моя требует не компрометировать приятеля».
Что заставило Сенявина подвергать себя столь унизительному разговору? Действительно ли он так стремился обелить себя лично от слухов, которые могли уронить его в глазах царя и полиции; или он руководствовался другими мотивами? Чтобы ответить иа этот вопрос, следует учесть, что поехал он к людям, которые вели следствие по делу его сына. И хотя в протокольной записи имя поручика Сспявииа ни разу не было упомянуто, ясно, что поездка к Кочубею и Мнлорадовичу была предпринята ради него. Чтобы помочь сыну оправдаться, Дмитрий Николаевич всячески подчеркивал, что он сам и семья его живут уединенно, почти никого не принимают и сами бывают лишь в нескольких семьях почтенных и отнюдь не подозрительных людей. В самом деле, Мордвинову и Попову было по семидесяти пяти лет, а Шепелеву — восемьдесят три 107. Разговор Дмитрия
Николаевича с Милорадовичем возможно способствовал оправданию Николая Дмитриевича. Но разговор с Кочубеем не снял с семьи Сенявиных подозрения в «неблагонадежности». В этом убеждает заключительная реплика министра внутренних дел. На заявление Сенявина о о своем намерении писать лично царю Кочубей ответил, «что если он уверен в невинности своей... то намерение его оправдаться пред государем не может не быть одобрено». Это «если» Кочубея характеризует подозрительность, с какой полиция относилась к замечательному русскому флотоводцу и патриоту 108.
