Почему Иван Федорович, как мы знаем, совсем недавно отрицательно относившийся к Красовскому за его самоволие еще в сражениях за «Тавриду», теперь вдруг воспылал к нему симпатией? Все очень просто. После мятежа да еще и предательства некоторых адмиралов кадровый состав высшего командования Черноморского флота серьезно поредел.
Кроме Александра Михайловича, Гуля а также вице-адмирала Хиляева у командующего Самсонова других дивизионных адмиралов рядом с собой, по сути-то, и не осталось. При всем прежнем богатстве выбора, как говорится, сейчас приходилось довольствоваться тем, кто имеется в наличии. А кадровый голод, он ведь, знаете ли, не тетка — не поманишь пальцем, и толпа новых претендентов на адмиральские погоны тут же сама собой не образуется. Приходилось срочно затыкать прорехи, дабы флот не остался и вовсе без толкового руководства.
Иван Федорович серьезно рассчитывал на Илайю Джонса, на его богатый боевой опыт и стратегическое видение обстановки. Ну и конечно, на опыт и хитроумие Василия Ивановича Козицына. Однако реальность, как это часто бывает, жестоко посмеялась над наивными надеждами адмирала-регента. И Джонс, и Козицын первыми, едва лишь запахло жареным, улучили момент и с легким сердцем перебежали со всеми своими кораблями и экипажами в лагерь противника. Тем самым они очень сильно подставили Ивана Федоровича, который буквально в одночасье лишился значительной части своей ударной мощи.
И выбирать в данном случае диктатору было не из кого. Чрезвычайно скудный оказался кадровый резерв, прямо-таки шаром покати. Был правда еще новоиспеченный адмирал гвардии Демид Зубов, на плечи которого легли обязанности по командованию остатками Гвардейской эскадры. Но в прошлом этот бравый служака был всего лишь полковником штурмовых подразделений и скорее всего понятия не имел, как управлять целым соединением крупных кораблей.
Выдвижение Зубова на адмиральскую должность целиком и полностью являлось авантюрой чистой воды, так думал Иван Федорович. Как он будет справляться со своими новыми обязанностями, командуя Гвардейской эскадрой — это еще предстояло посмотреть. Больших надежд на свежеиспеченного адмирала Самсонов, откровенно говоря, не возлагал.
Так что хочешь не хочешь, а теперь Самсонов на таких профессионалов, каким действительно был Александр Красовский, буквально молился, осыпая их милостями, деньгами и по первому запросу пополняя его дивизию новыми кораблями. И Иван Федорович, даже пока смирился со своенравным характером Красовского, не забывая при этом осыпать адмирала всяческими милостями, чтобы удержать ценного союзника рядом с собой.
Диктатор, оценив военный талант Красовского и его верность, несмотря на имевшиеся разногласия, постепенно приблизил адмирала к себе, сделав его чуть ли не своим первым помощником и правой рукой. Главным для Самсонова было то, что Александр Михайлович, во-первых, был опытным и успешным боевым командиром, закаленным в жарких сражениях.
А во-вторых, и это, пожалуй, было даже важнее, Красовский оставался безгранично преданным диктатору человеком. Иван Федорович ценил в своем новом фаворите именно эти качества: абсолютную личную лояльность. А уж с остальными закидонами и причудами можно было и смириться, лишь изредка пожурив ретивого адмирала для острастки.
Странно, не правда ли? Александр Михайлович и кому-то предан? Вроде бы полная чушь. Любой, кто хоть немного знал этого человека, ни за что не поверил бы в подобное. Красовский всегда слыл закоренелым индивидуалистом, привыкшим полагаться исключительно на себя и свои силы. Верность и преданность — качества, которые, казалось, были начисто лишены всякого смысла в его сугубо прагматичной системе жизненных ценностей вице-адмирала.
Однако, как ни парадоксально, но в случае с диктатором Самсоновым это оказалось правдой. Конечно, был период, когда Александр Михайлович всерьез колебался, не зная, какую же сторону в разгорающемся противостоянии ему выбрать. Трезвый расчет и осторожность, граничащая с откровенной трусостью, настойчиво нашептывали Красовскому, что наиболее разумным и безопасным было бы срочно податься в расположение космофлота первого министра Грауса. Уж больно явным и подавляющим казалось преимущество сил, собранных под знаменами Птолемея — как в плане численности вымпелов, так и по части общей поддержки колониального населения и элиты Российской Империи.
Александр Михайлович, в душе которого робость и склонность к тщательному просчету рисков частенько брала верх над отвагой и решимостью, какое-то время всерьез подумывал о том, чтобы последовать примеру некоторых своих коллег и благоразумно перейти на сторону явных фаворитов в этой гонке. Особенно сильны были эти метания в первые дни после обнародования притязаний Самсонова на верховную власть в Империи.
