– Их присылали сюда из Уфимской и Оренбургской губерний несколько лет подряд. Сотни две приехало. Все они конокрады. Здесь им воровать скот было неудобно, так они взялись торговать водкой. Кормчество доходнее оказалось, чем лошадок уводить! Они и спаивали инородцев почем зря. Туземцы на выпивку слабы, быстро привыкают. Готовы за чекушку отдать все что есть: оленей, шкурки песцов… Наконец правительство сжалилось над нашей областью и прекратило ссылать сюда башкир. Большинство переселили в соседние губернии, но многие остались. Шильники первый сорт!
Всех четверых арестовали и допросили, но пользы от этого не было. Дергачи отвечали одно и то же: атаман вел переговоры самолично, а с кем – мы не знаем. Наконец, когда Лыков пообещал некоему Ваньке Хмельному карцер на все время следствия, тот вспомнил прозвище: Тох-то, что по-якутски означает «подожди». Этот человек приходил несколько раз к Хариусу и долго с ним беседовал. Полицмейстер обрадовался: так кличут якута Белкина, живущего за городом возле военных лагерей. Белкин-Тох-то был известен полиции как скупщик краденого и тайный шинкарь. У сыщиков появилась ниточка, за которую можно было тянуть.
Арестовывать барыгу поехали двое: подъесаул и статский советник. Азвестопуло продолжал чахнуть над топографией. Обыск в балагане Белкина дал отличные результаты. Нашлись инструменты для взлома: фомки, коловороты, дрели и набор отмычек. Заодно отыскались предметы, похищенные еще весной у заведующего областной чертежной титулярного советника Карацупы. В их числе приметный набор из шести серебряных стопок с монограммой хозяина – абсолютная улика. Карацупа был счастлив получить свои стопки назад. Однако Тох-то молчал, особенно насчет фомок и дрелей. Дознание опять застыло.
И вновь выручил статский советник. Он заявил Илье Александровичу:
– Громить банк может не всякий фартовый, а только калиброванный. Много ли таких в Якутске и окрестностях?
– Сброда больше тысячи, я имею в виду тех, кто болтается в безвестной отлучке. Но ведь не все они убежали. Как разобрать?
Это была головная боль администрации. Ссыльные уходили из пунктов проживания толпами, наладить контроль за ними не было никакой возможности. Однако большинство не сбегало, а лишь искало занятия до зимы, пока есть спрос на рабочие руки. Осенью они возвращались. Только тогда можно было констатировать, что поселенец такой-то ударился в бега.
– Расскажите мне о новой ссылке, – потребовал питерец. – Сколько в год сплавляется этапов? Два?
– Верно, – подтвердил подъесаул. – Первый пришел в конце мая. Второй ждем через неделю. В нем должна была прибыть известная Брешко-Брешковская – мы с Александром Петровичем даже испугались. Только «бабушки русской революции» нам тут не хватало! Губернатор уже распорядился отослать ее подальше, аж в Нижне-Колымск. Но пришла телеграмма: бабушку посадили во владивостокскую тюрьму на целый год за попытку побега. Можем пока отдохнуть…
Лыков вернул Илью Александровича в правильное русло:
– Черт с ней, с бабушкой; расскажите о тех, кто приплыл в мае. Есть среди них фартовые?
Рубцов развел руками:
– Дай бог память… Много было новых скопцов, сразу человек тридцать, мужчин и женщин.
Лыков его понял. В России появилось и набирало силу религиозное движение, названное новоскопчеством. В нем участвовали свежие элементы. Рядом с теми, кто себя оскопил, в секту входили и физически полноценные люди. Они, будучи формально не выхолощенными, участвовали в радениях, принимали догматы учения, отрицали брак, не ели мяса и не творили плотского греха. Власти тем не менее судили их наравне с оскопленными. После манифеста пятого года, даровавшего старообрядцам свободу веры, осталась лишь одна эта секта, объявленная изуверской и подвергавшаяся гонениям.
– Ну, такие люди банк ломать не станут, – махнул рукой Лыков. – Еще кто приплыл?
– Политические, человек с полсотни, – припомнил Рубцов. – Так ведь и они банки не громят!
– Точно политические? По каким статьям?
– Почти все бывшие солдаты, стодесятники, осужденные за участие в восстаниях пятого-седьмого годов.
– Они-то нам и нужны, – развеселился командированный. – Нашли политических! Ребята были такими, когда офицеров на штык надевали. Отбыв каторгу бок о бок с фартовыми, большинство бунтарей превратилось в заурядных уголовных. А теперь их прислали к вам на поселение. Ждите всплеска бандитизма.
Стодесятники – солдаты, осужденные по статье 110 Воинского устава о наказаниях. Таких было много после военных бунтов в Севастополе, Кронштадте и Свеаборге в минувшее лихолетье. Сперва они создали сплоченную массу и дрались в тюрьмах с «иванами», а потом сами сделались фартовыми. Но по бумагам шли на поселение как политические, что и ввело в заблуждение полицмейстера.
