– М-да… Отпускай вас одного…
Проводник объяснил, что сыщику повезло: лето, и зверь сытый. Бояться нужно больных медведей, которые не могут догнать лесную добычу и принимаются за людей. А также пестунов – молодых мишек. Они еще не встречались с человеком и не знают, что тот порой носит с собой ружье.
С тех пор сыщик всегда ходил на охоту с двумя стволами: на одном плече вертикалка, на другом – винчестер.
Между тем экспедиция достигла самого трудного участка пути. Нужно было переходить из бассейна Алдана в бассейн Индигирки, для чего преодолеть водораздельный хребет. Но сперва следовало отыскать, в каком месте это лучше сделать.
Волкобой повел караван сначала по ручью Куранах, потом через небольшой отрог они перебрались в долину Нижнего Харылаха – притока уже знакомой им реки Менкюле. Река пробивалась сквозь высокие, вертикально поставленные скалы. Днем было сумеречно, как в поздний вечер. Стиснутый поток ревел в глубине ущелья. Люди и лошади шли напрямки через сосновый лес, безо всякого намека на тропу. Однако Иван был спокоен и невозмутимо подначивал грека:
– Что, Серега, красивые места? А вдруг сейчас медведь из кустов выскочит – что будешь делать?
– Я его табаком угощу, – отвечал коллежский асессор.
– А он спирту попросит, медведи некурящие.
– Ну, их высокородие, конечно, разрешит. Они после того случая с медведями на короткой ноге.
Чиновник в пятом классе тащился сзади и резонерствовал:
– Эх, дети мои… Хотя бы можно ехать! У меня в ваши годы на Южном Сахалине и пешедралом идти не получалось, приходилось топором в джунглях дорогу прорубать…
С седла статский советник часто мог видеть медвежьи тропы. Их отличительная черта – точечная натоптанность. Мишки выбили своими широкими лапами пятна и утрамбовали их. Похоже, звери гуляли тут десятилетиями, ступая след в след…
Горы делались все выше, сосны – все ниже. Скоро деревья сменились низким кедровником, через который ехать почти невозможно. Из ущелья Нижнего Харылаха караван перебрался в долину Верхнего Харылаха. Лучше от этого не стало: такие же мрачные отвесные скалы, забитые снегом ямы, всюду следы косолапых… Наконец через два дня такой угрюмой дороги они пришли в урочище Кюель-сибиктя. Здесь пришлось отабориться аж на два дня – дать отдых и лошадям, и людям. Озеро, окруженное лугами, уютно лежало в долине все той же Менкюле. Трава была такой высоты, что почти скрывала лошадей! Сергей с Иваном отправились ловить рыбу запасенными сетками и добыли много мелочи незнакомого Лыкову вида. Зеленая спинка, золотистые бока в веселых пятнышках… Проводник сказал, что рыбка называется у якутов мундушка[72]. Весной она первая появляется из-подо льда и открывает рыболовный сезон. Инородцы едят ее сушеной и вяленой. Однако путники обваляли мундушку в муке, нажарили и благополучно слопали.
Отдохнув, караван отправился дальше, вверх по надоевшей уже всем Менкюле. Монотонная дорога вверх-вниз по убогой тропе выматывала силы. Ходовые дни чередовались с дневками. Лошади опять пристали и едва двигались. Можно было облегчить их лишь одним способом – идти пешком, тратя последнюю энергию. Алексей Николаевич спрашивал сам себя: стоят ли поставленные цели таких мытарств? И утешался: если им повезет, несколько десятков несчастных горбачей останутся живы. Ну и помощник с коммерческой жилкой перестанет наконец клянчить у него деньги, сделается обеспеченным человеком. Для русского чиновника это очень важно, если вспомнить, какое дерьмо у нас пробирается в начальство. Еще Ермолов сто лет назад говорил Аракчееву, что репутация офицеров зависит от скотов… И финансовая независимость – лучшая управа на дурное руководство.
Широкая долина Менкюле была покрыта пересекающими ее параллельными валами, между которыми в пять-шесть рядов вытянулись длинные узкие озера. Лыков видел похожие канавы на торфоразработках, а здесь это были следы древнего ледника, сползавшего с Верхоянского хребта. Сама река, при значительной ширине, оказалась неглубокой, но с сильным течением, и ее кое-как перешли вброд. Вода била под седло, норовя свалить коня с ног…
Волкобой назначил дневку на правом берегу, в урочище Бахсы-аттыга. Отсюда отряд свернул в долину притока Менкюле – Теберденя. Верховья этой реки находились уже вблизи перевала.
По новой долине они двигались четыре дня почти без отдыха. Горы все выше и выше лезли вверх, нависали над тропой. Плоское дно долины оказалось сплошь завалено галечником. Прежде река была шире, и следы былого величия теперь мешали лошадям идти. Хоть и подкованные, они то и дело поскальзывались на окатышах. Во время отдыха приходилось снимать с них вьюки вместе с ханками[73] и потниками и отпускать налегке щипать траву. Неприхотливые якутки умели разыскивать ее даже зимой под снегом. Найдя корм, лошадь ржанием подзывала к себе остальных, и живой инвентарь подкреплял силы. Иногда травы не было вовсе, и тогда приходилось развязывать саквы с овсом. Люди в это время грызли сухари, запивая их водой.
