Тогда в бой вступили винтовки. Из окон полетели в сторону атакующих пули. Били двое или трое, точно определить было трудно. Лыков стремительно двигался по фронту, не останавливаясь ни на секунду, постоянно меняя направление рывка. Он не давал взять себя на мушку и, кажется, свалил еще одного внутри. Вдруг сыщик увидел, как воюющий справа от него Волкобой зашатался и рухнул. Из головы проводника фонтаном ударила кровь… Ранение было смертельным.
Алексей Николаевич отступил в ложбину. Он лег за куст какой-то необычной ивы со светлыми ветками, словно их покрасили белилами, и осмотрелся. Азвестопуло, зло скалясь, полз к общему балагану, в руке он держал динамитный патрон. Вот коллежский асессор замер, чиркнул спичкой и зажег короткий фитиль. Подержал заряд в руке, а потом бросил прямо в распахнутое окно. Через секунду грянул взрыв, наружу вылетели рамы, обломки дерева, какое-то тряпье. А может, это были клочья людей… Сергей не удовлетворился одним патроном и тут же зашвырнул второй. От нового взрыва зашатались стены, а крыша сползла внутрь; в доме начался пожар.
С рядовыми фартовыми было покончено, но оставались атаман и его гвардия. И Лыков взялся за них всерьез. Он обошел штаб сзади, запалил бикфордов шнур своего патрона, выбил ногой дверь и кинул взрывчатку через порог.
Заряд был особенный. Сыщик заранее извлек из него капсюль, так что от огня фитиля динамит взорваться не мог. Да и не должен был, иначе поднял бы на воздух всю округу после детонации македонок. Но бандиты об этом не знали, на что и надеялся сыщик. Он досчитал до трех, отбросил винчестер, выхватил браунинг и ворвался внутрь.
Как Лыков и полагал, двое оставшихся противников лежали на полу, закрыв головы руками, и ждали взрыва. Трое других уже не подавали признаков жизни. Счет шел на секунды: вот-вот фартовые опомнятся и схватят оружие. И Алексей Николаевич не стал медлить – всадил в каждого по две пули.
После этого наступила тишина. Питерец, держа пистолет наготове, обошел все пять тел. Готовы… Один, судя по приметам, был сам Кожухарь. Алексей Николаевич выдернул фитиль, сунул динамит в карман и выбрался наружу. У порога он столкнулся с Азвестопуло. По лицу грека гулял нервный тик – обычная его реакция после пережитой опасности.
– Как там? – спросил помощник шефа.
– Пятеро. А у вас?
– Бес их знает, балаган горит, не войдешь. Но живых тоже нет.
– Вы с Петром целы?
– Обошлось, слава богу. Петру Автономычу пуля угодила под мышку, кровищи натекло. Но рана легкая, не опасная.
– Волкобой убит наповал, – сказал статский советник, глядя помощнику в глаза. Тот опешил, развернулся и кинулся вниз, под горку.
Лыков, еле передвигая ноги, вышел под окна атаманова убежища. Бой закончился. Второй балаган и стог сена возле него горели, пуская в небо дымы. Неподалеку Рудайтис-старший бинтовал Рыбушкина, тот скрипел зубами и срамословил. А внизу Азвестопуло застыл над телом Ивана Волкобоя и тер закопченное лицо фуражкой. Кажется, он плакал…
Статский советник приблизился к огню, опасаясь, что пламя распространится и начнется большой пожар. Он начал раскидывать сено вилами, но услышал за спиной шум и обернулся. Сергей тащил за шиворот какого-то мужика и кричал:
– Один спрятался! Принимайте в бухгалтерию!
Увидев это, к ним подбежал Рудайтис и схватил пленного за волосы:
– Ариан, сукин сын, помнишь, как ты надо мной глумился? Ну-ка посмейся еще раз! Напоследок.
– Михайла Саввич, да што я… я ж так… не по злобе…
Но бывший заложник не стал слушать. Он вынул револьвер, всадил Ариану пулю в живот и вернулся бинтовать Рыбушкина. Ну и нравы у этих фартовых», – подумал сыщик и продолжил бороться с огнем.
Бой завершился. Надо было заканчивать начатое. Стащить покойников в одно место и попробовать их опознать. Собрать оружие. Актировать намытое золото и деньги. Отыскать старателей и объяснить им происходящее.
Копачи в тот день так и не появились. Услышав стрельбу и разглядев дым, они в панике бросили работу и попрятались в распадках. Утром Рудайтис верхом объехал все партии и уговорил ребят прийти на прииск знакомиться с новым хозяином. Явились пятьдесят два человека, поголовно. Людям не хотелось бросать свои пожитки, а особенно – намытое золото, ту самую треть, которую им отдавал Кожухарь.
