— А я был болван. Я ничего не понимал. Он мне ужасно нравился. Я все время о нем думал. Я краснел, когда он входил в комнату. Я думаю, что Джимми с Ангелом это видели, только виду не подавали, ждали, пока мы сами разберемся. А я даже думал, что хочу с ним спать, правда тогда мне это представлялось очень смутно. То есть, я знал, как это делается, но, когда думал о Меле, то представлял себе, что мы будем лежать рядом и целоваться, ну и всякое такое… Ну ты понимаешь, в общем. Дурак я был, маленький. А у Мела были девчонки. Он их менял каждую неделю. А тут вся эта история со мной, с моим отцом, и ему стало не до девчонок. Он два месяца бежал из школы домой. Или со мной куда-нибудь ходил, чтобы меня отвлечь. Мы с ним тогда все новые фильмы посмотрели, а когда потеплело, стали ездить на побережье, купаться. У Ангела там дом был, мы каждый уикенд мотались. Потом, уже летом, когда каникулы были, совсем переехали. Такой у нас был медовый месяц, — Гор усмехнулся. — Ну так вот, тогда, в мае, он опять завел девчонку. Я сразу об это узнал, видел, как он с ней договаривался куда-нибудь вечером пойти. Я взбесился ужасно. То есть, я понимал, что я никакого права беситься не имею, что Мел не мой и, скорее всего, никогда моим не будет, но я думал, я с ума сойду. Он потом мне сказал, что назначил ей свидание только потому, что думал обо мне то же самое, думал, что я просто не хочу этого и все. Ну, и вечером он ушел. Я думал, я чокнусь. Я и ужинать сел, только чтобы Джимми не беспокоился, делал вид, что мне плевать, а Ангел всю дорогу на меня смотрел и усмехался, видно, понимал, что я сижу как на иголках. Но он очень умный, Родж, самый умный мужик из всех, кого я видел. Он нам никогда не мешал делать свои ошибки, только если мы действительно плохо поступали, давал по мордам, и все. Больше мы никогда так не делали. Обычно хватало одной пощечины. Ну вот, я поел, пошел в свою комнату, музыку включил и лег. Мне хотелось реветь, но я думал, что уже слишком взрослый. Мне ужасно хотелось закатить Мелу сцену, когда он явится. С одной стороны, я прав никаких не имел, а с другой, знаешь, он несколько месяцев за мной, как за девушкой ухаживал, я, может, это в сознание и не выводил, но я-то это понимал.
Он лежал в комнате с задернутыми шторами, освещенной только тусклым светом настольной лампы и, отвернувшись к стене, растравлял свою ревность до предела. Он представлял себе эту девчонку, первую красавицу школы, пышногрудую белокурую богиню, по которой сохли все парни, с Мелом, в машине, как они целуются, и его руку у нее на груди. Он думал о Меле, о его синих глазах и кривой веселой улыбке, о том, как девочка обнимает его за шею и гладит его широкие плечи, как она целует его в губы, до которых он так и не посмеет никогда дотронуться, и глаза его были мокрыми от злых слез. Он мог плакать вволю, твердо зная, что Мелькор раньше часа ночи не вернется, а когда вернется, то к нему точно не зайдет. Гор чувствовал себя одиноким и брошенным, отвергнутым и нелюбимым, это чувство доставляло ему острое страдальческое наслаждение, от которого щемило в груди и щипало в носу, он думал, что завтра он даже разговаривать с Мелом не сможет, чтобы не расплакаться. Да и чего они будут говорить? У него новая девочка, он теперь будет к ней бегать каждый день, будет ее трахать, а уж как он это делает, Гор представлял во всех подробностях. Он не раз видел Мелькора в школьном душе и знал, что прибор у него, как у взрослого мужика, и когда Гор об этом думал, то лицо у него заливалось краской, а сердце стучало в три раза быстрее.
Так он лежал, растравляя себя муками ревности и любовными мечтами, увлекшись настолько, что не заметил, как дверь растворилась и снова захлопнулась. Мелькор присел рядом и положил руку ему на плечо.
— Эй, ты чего ? — спросил он обеспокоенно. — У тебя голова болит?
От неожиданности Гортхауэр вздрогнул. Секунду он не решался повернуться, потом незаметно обтер мокрое лицо об одеяло и повернулся на спину.
— Нет, — сказал он сухо, — все в порядке. Сколько времени?
— Девять, — недоуменно ответил Мел. — Ты что, так и лежал тут?
— А что? — чувствуя в собственном голосе нотки истерического вызова, с которым не мог или не хотел справиться, ответил Гор. — Я музыку слушал.
Мел просто не знал, что диск U-2, завывавший в магнитофоне, играл там, поставленный на реверс, уже третий или четвертый раз.
— Понятно. — Мел был сильно смущен и странным тоном своего приятеля, и выражением его лица. Похоже, Гор на что-то злился, только он не понимал, на что.
— А ты чего так рано приперся? — спросил Гор злобно.
— Да мы в кино сходили, — рассеянно отозвался Мелькор, — потом в машине посидели.
— Ты ее трахнул? — прямо спросил Гор. Мелькор еще больше удивился. Гор таких вопросов не задавал. Он и слово «трахаться» не произносил и вообще на эти темы не говорил, а если при нем говорили — уходил. Мелькор над ним посмеивался — что взять с зубрилы-отличника, но это казалось ему одновременно и очаровательным, и очень удручающим.
