Наверное, уже наступила полночь, когда ко мне вновь стали возвращаться мысли. В голове выстроилась цепочка завтрашнего дня. Среда, работа, Энн не придет; со мной только телефон, ключи и пятьдесят долларов – я не дотяну даже до зарплаты. Я не надеялась забрать деньги, которые отложила, из верхнего ящика в нашем с Энни шкафу. Она точно их уже забрала. Как бы хотелось сейчас бросить все и уехать к маме. Мне хватит денег на билет. Но только получив работу здесь, в Нью-Йорке, все бросить и уехать? Последние несколько лет мама ограничивала себя во всем и каждый месяц присылала мне деньги, откладывая себе малую часть, лишь бы у меня все получилось с карьерой. А я каждый раз брала конверт, будто принимала извинения за упущенное время и недополученную детскую любовь. Мой родной отец ушел из дома, когда мне исполнилось пять. Память о нем сохранила обрывками кадры, как в старом черно-белом кино. Вот он дает мне белую кружку белого молока, моет мои ноги белым мылом, я убегаю от него, мокрая, прямо из ванной в комнату, пока он пытается меня поймать и укрыть мои влажные плечи пушистым белым полотенцем. Мой день рождения. Мне целых пять лет! На столе стоит белый, как снежный ком, торт. Папа берет меня на руки и качает из стороны в сторону, вниз, вверх – и так высоко, что я дотрагиваюсь маленькими ручками до белого, как мел, потолка. Папа смеется и говорит, какая я высокая и какая взрослая. В дальнем углу сидит мама, она прижимает белый платок к лицу, я хохочу и смотрю только вперед, наверх, в сторону противоположной плоской стороны пола. А на следующий день папы нет. Мама говорит, что он уехал. И самое обидное было осознать уже подростком, что он действительно просто уехал. С ним ничего не случилось, как я представляла все годы. У него не было ни важного тайного задания агента, он не умер, не улетел в космос. Он просто снова женился, и у него теперь два сына вместо одной дочки. Отец больше никогда не возвращался в наш дом, чтобы меня увидеть, и никогда не искал со мной встреч. Из наших комнат исчезли все его фотографии. Как-то утром я нашла кусок его фотокарточки рядом с камином, она обгорела, и от отца осталась только часть ноги в черном ботинке. Фото я спрятала от мамы под подушку, но оно тоже исчезло уже на следующее утро. Может быть, поэтому я не помню его лица. Время, как языки пламени, стерло его образ из воспоминаний. И вот тогда наша с мамой жизнь переменилась. Мама словно ушла в себя, она стала выполнять все машинально, как будто я рядом и как будто бы и нет. Короткий холодный поцелуй утром и перед сном вечером, монотонный обрывок сказки на ночь, поездка в супермаркет в субботу, а в парк – в воскресенье. Она садилась на лавочку и смотрела вдаль, пока я вечером сама не подбегала к ней, и не потому, что хотела домой, а потому, что давно проголодалась. В доме перестала звучать музыка, испарился запах белоснежных лилий, которые так любила мама, в раковине впервые скопилась немытая посуда, а на стороне стола, где сидел раньше папа, – слой серой пыли. Сперва я спрашивала, куда он ушел и когда вернется, но мама всегда отвечала, что не знает. Он просто ушел и уже не вернется. Не слишком ли жестокое объяснение для маленькой девочки? Чем чаще я подходила с новыми вопросами о папе, тем больше она отдалялась. И я перестала спрашивать, хотя думала об отце постоянно. Он оставался со мной невидимым другом. Я представляла, что он рядом, что его голос звучит в моих игрушках, что его руки, а не мамины, протягивают мне стакан белого молока и закутывают в белое полотенце. Когда я пошла в школу, мой невидимый отец помогал мне учиться. Его голос напоминал, что пора сделать домашнее задание, пока голос матери ударялся о дверь моей комнаты и затихал на кухне после молчаливого ужина. Я не верила словам мамы, что папа просто уехал и не вернется, и скоро стала придумывать причины, почему его нет рядом. Любимой из них была тайная операция ФБР, где будто бы работал мой отец во благо страны.
