Моя уверенность, что он вернется, растворилась в двенадцать лет. К нам в дом пришел другой мужчина, Питер. Странное имя для такого большого усатого дяди. Вечером на кухне он беспрерывно что-то рассказывал матери, приносил каждый день пакет яблок и апельсинов для утреннего сока, который я принципиально не пила. Я не понимала, как мама может разрушить мою иллюзию, будто отец оставался со мной рядом до сих пор, в обмен на пакет яблок. Место папы за кухонным столом и в большом кожаном кресле в гостиной теперь было занято. Я ненавидела Питера за это. А однажды утром, когда он протянул мне стакан свежевыжатого сока и я вновь отвернулась, не сказав ни слова, это увидела мама. Она отвела меня в мою комнату и стала кричать, что Питер так добр ко мне, а я, неблагодарная, все строю из себя королеву. Мама повторяла и повторяла, что мой родной отец и меня, и ее бросил, бросил, бросил! Она говорила это так часто, будто хотела, чтобы слова въелись в мой мозг, как таблица умножения. Я посмотрела в ее глаза и сказала: «Мой отец оставил меня из-за тебя. С чего ты взяла, что Питер тебя тоже не бросит?» И вдруг я почувствовала пощечину на губах. Этого хватило, чтобы я впервые убежала из дома и не возвращалась до самой ночи. Тогда, как и сейчас, я спряталась ото всех в парке, сидела на скамейке под самым большим дубом, пока не продрогла насквозь. Я вернулась, ко мне никто не подошел, меня и не искали. С тех пор наш с мамой дом разделился на две вечно закрытые спальни, на два завтрака (один мой, второй – мамы с Питером) и на два ужина (один мой, второй – мамы с Питером). Совместный просмотр телевизора был чем-то из ряда вон выходящим. Я закрывалась в комнате и читала, читала, читала вслух так громко, словно стараясь заглушить ТВ-звуки. Через три года мы узнали, что у Питера рак легких. Я абсолютно не удивилась, ведь разве можно было столько курить? Шторы в нашей гостиной уже окрасились в желто-серый оттенок из-за вечного занавеса тяжелого сигаретного дыма, а бежевый ковер украсили серые пятна неаккуратно сброшенного пепла, которые я намеренно не отмывала, чтобы их заметила мама. Она замечала, отмывала, но, к моему удивлению, не делала Питеру никаких замечаний. Мама хотела продать дом, чтобы оплатить его лечение. Но Питер запретил. Хоть в чем-то я его поддержала. Он стал угасать за закрытой дверью маминой спальни и сильно похудел. Помню, я однажды сделала ему язвительный комплимент по этому поводу и получила вторую пощечину от мамы. Стыдно признать, но из-за второй маленькой обидной оплеухи я впервые, пусть и мысленно, пожелала смерти человеку, который и так уже смертельно болел. Питер ушел из нашей квартиры через девять месяцев. Болезнь забрала его за то же время, что потребовалось матери, чтобы выносить Питера под сердцем. Врачи говорили, что все случится через два месяца, а случилось через девять. Так он геройски боролся за жизнь! А нужна ли была борьба? Когда все тело пронизывает боль, из-за которой по ночам взрослый мужчина будит других безумным и неуправляемым криком, – разве это означает бороться за жизнь? Мать просила Питера, чтобы он боролся, чтобы не оставлял ее, чтобы жил. И каждое утро, просыпаясь, первым делом мама улыбалась ему, гладила его обессиленное лицо ладонями, целовала в губы и говорила, что он справится и все будет хорошо. Но «хорошо» так и не настало. Когда все закончилось, снова началось то, что произошло в мои пять лет. Мама вновь превратилась в молчаливого призрака, перемещающегося по дому без всякого смысла. Она похудела, спряталась, как улитка, в панцирь своей маленькой комнаты и не замечала ничего вокруг. А я чувствовала вину, будто напророчила смерть Питеру, когда со злой ухмылкой сказала: «С чего ты взяла, что Питер тебя тоже не бросит?» Я не знала, как заговорить об этом с мамой и тем более как попросить у нее прощения. Мне было даже жаль, что я не могла разделить ее переживаний. Питер так и остался для меня чужим большим усатым дядей с пакетом зеленых яблок и ярких апельсинов, тем, кто разрушил мои иллюзии об идеальном отце, который любил меня и пусть мысленно, но всегда был рядом. Чтобы хоть как-то помочь маме, я взяла все бытовые заботы на себя: закупала продукты, готовила по несложным рецептам из интернета, убирала дом, а вечером сидела на краю маминой кровати и, не произнося ни слова, гладила ее по спутанным и внезапно седым волосам.
