Наш первый долгий разговор случился, когда я сказала, что получила грант на обучение в престижном колледже и теперь мне нужна поддержка, чтобы переехать в другой город, имея в виду хоть небольшую финансовую помощь с ее стороны. Мама долго не могла произнести ни слова, потом взялась за голову, приложила руки к сердцу и прошептала: «Кэтти, Кэтти, девочка моя…» Мне кажется, она только тогда осознала, что я выросла, что я окончила школу, что без ее советов выбрала колледж, пока она добровольно отдавалась переживаниям и скорби, не замечая, как без нее растет дочь. Я рассказала, сколько трудов и лет потратила на то, чтобы получить бесплатное образование. Я искренне думала, что она обрадуется и будет мной гордиться. Мы ведь никогда не обсуждали даже то, кем я хочу стать. Я выбрала будущую профессию давным-давно, когда узнала, что отец работает юристом. И вот я, ее дочь, получила грант на обучение в юридическом колледже, о котором мечтала несколько лет, – и что же? Мама ничуть не обрадовалась. Она вцепилась в мои руки крепко-крепко, упала передо мной на колени и, жадно дыша, не отводя от меня глаз, как заведенная повторяла: «Кэтти, девочка моя, не бросай меня, не бросай. Зачем же ты так? Оставайся со мной, только не оставляй меня, не оставляй». И я сказала, что останусь, лишь бы она успокоилась, лишь бы не видеть ее слез, ее безумного взгляда, ее страха быть снова покинутой. А ночью я стала бесшумно собирать вещи.
Первые полгода она звонила мне каждый день и уговаривала вернуться, потом просила прощения за все, что недодала мне как мать в моем детстве. Она знала, что мне нужны деньги, и наконец-то устроилась работать кассиром в ближайшем супермаркете. Хоть так, только бы она выбралась из многоугольных стен нашего с ней трехкомнатного пространства. Потом она рассказала, что взяла подработку няней и сидит по вечерам с ребенком соседки, пока та задерживается на работе. Работа и желание помочь мне финансово вернули ее к жизни, мама вновь стала выходить в парк по выходным, прогуливаться по местам, где мы гуляли вместе. Она призналась, что очень жалеет, что у нее осталось так мало моих детских фотографий. Каждый месяц она отправляла почти все из своего заработка. «Почти все» – это почти ничто, чтобы вести нормальную студенческую жизнь в Нью-Йорке.
Так потихоньку наши отношения с мамой наладились и окрепли. На расстоянии мы простили друг другу все, что не могли простить раньше. Теперь каждый год на каникулы я возвращалась к той маме, которой у меня никогда не было: заботливой и внимательной, осознающей ценность каждого дня, проведенного вместе. Мама… Да, я хочу уехать к ней, просто молча сидеть с ней на кухне, смотреть в ее глаза… Нет, молчать не получится: последний год изменил меня до неузнаваемости, я уже не та скромная девочка, которая закрепилась в ее памяти год назад. А кто я? И тут в голове вновь дурацкие «Ролекс», которые я под дробь сердца выбросила в окно, и слова Энни: «Ты просто дрянь, идиотка, дешевая шлюха, которая своей тупостью еще не раз покалечит свою жизнь…»
Оставался всего один человек, который мог мне помочь. Я набрала Кристиана. Плача в трубку, я неумело насочиняла, что осталась одна на улице, ключи у подруги, а подруга, забыв обо мне, уехала с парнем в другой город буквально на один день, а мне негде переночевать. Я не ошиблась, и уже через двадцать минут у парка меня ждал его небесно-голубой БМВ.
Утром я проснулась от яркого света за моей спиной. В комнате не было плотных штор, лишь прозрачные белые занавески, которые плавно покачивались при дыхании легкого ветерка. Посмотрела вверх и увидела, что весь потолок завешан картинами. Темно-синий цвет, изрезанный черными стрелами, был объят мягким белым шлейфом, стирающим яркие оттенки полотен, нависших над массивной дубовой кроватью. Неровные линии, спутанные мутными цветами радуги, в одном углу комнаты, паутина из бледно-розовых мазков, опутывающая хорошо нарисованные облака, – в другом. Я не заметила их вчера ночью, когда Кристиан проводил меня до его спальни, сам он лег в гостиной.
