Аэлла, как я могла не видеть всего этого вокруг? Знаки, которые кружили надо мной, как легкие снежинки, падая прямо на нос. Почему я первой не обнаружила, что Кристиану становится хуже? Как я могла не догадаться, что он не способен иметь детей, что Дэниел не его родной сын? Что он все время ездил к ней, а этот чужой маленький мальчик, для которого он зачем-то играл роль отца, был прикрытием для нового свидания с его матерью? Все эти якобы приемы у его врача, нежелание сдавать анализы, заверения, что вопрос не в нем. Мои переживания каждый раз, когда он откладывал разговор о ребенке, избегая похода в нормальную клинику по планированию семьи, чтобы пройти обследование к ЭКО… Все это время я мечтала родить от мужчины, который просто не мог сделать меня матерью. Кристиан знал, как сильно я хочу от него малышку, но не мог признаться мне, что моя мечта нереальна. А может быть, он сам верил в чудо? Нет, Крис никогда не верил в чудеса. И разве может верить в чудо человек, который знает, что умирает? Но ведь с ним умирала и ты, Элли. Он ведь знал это! А сам говорил, что у нас все будет хорошо. Но что хорошо? Кристиан так и останется для меня недописанной книгой с вырванными страницами и глубоко скрытым в ней смыслом, которого мне уже не понять. Я пишу о нем, а передо мной будто наяву его отреченный взгляд, серый колодец пустоты в глазах, где на дне, в ледяной и мутной воде, плещется его главная тайна. Господи, если бы я только знала, я бы все сделала по-другому! Тогда бы мои надежды и мечты не привели меня к безумству, к решению, которое я боялась принять, к последствиям, которые теперь останутся со мной на всю жизнь. Было бы лучше, если бы я все знала, тогда я бы ничего не ждала и ничего не пыталась предпринять. Элли, если ты все-таки существуешь и планируешь родиться у другой, более разумной матери, запомни мои слова. Не мечтай, никогда не желай чего-либо так сильно, как желала тебя я. Мечты убивают, выедают изнутри, как черви, парализуют разум, управляют мыслями и сковывают страхом никогда не обрести заветного ключика к недостижимому пониманию счастья. И самое страшное, что вся Вселенная поворачивается к тебе спиной и весь мир противится твоему желанию, будто стараясь проверить на прочность тебя и твою решимость. Я не смогла пройти проверку, мое дерево вырвано вместе с корнями у обочины несуществующих идеалов мною же воображаемой жизни.
Все кончено, Элли. Все кончено.
Привет… привет самой себе!
Сегодня День защиты детей. Второе воскресенье июня. Так странно. Из моей жизни за эти несколько недель полностью исчезли дети. Я перестала замечать их на улице, из своего окна, выходящего в парк, в ярких стенах супермаркета в отделе сладостей, в шумных вагонах метро и на переполненных улицах вечернего Нью-Йорка. Я спрятала под кровать картины Криса, качели Элли, которые путались посреди комнаты, и даже мой фотоаппарат. Убрала с глаз все, что было связано с ним и с ней. Но, видимо, вещей было так много, что часть каждой из них выглядывала наружу, напоминая о себе, и мне пришлось заткнуть их большим одеялом, которое пригодится лишь ближе к осени. Я спрятала все, что было так дорого моему сердцу. На время, пока вещи ушедших людей не перестанут причинять душевную боль живым. Бо́льшую часть времени я проводила в ходьбе за стенами квартиры, мне нужно было постоянно куда-то идти без определенной цели и ни в коем случае не останавливаться. Это было своего рода медитацией, изматыванием себя. Удивительно, откуда во мне столько энергии, столько внутренней непоколебимой силы и напряжения, которые невозможно сломить.
Сегодня вечером я пошла в супермаркет, в самый дальний на моей улице, в руках была купюра и ключ от квартиры. Расстояние преодолевалось вдвое быстрее. Прохожие расступались передо мной, как перед сумасшедшим водителем, свернувшим на авто прямо вглубь толпы, но я все равно умудрялась задевать то одного, то другого плечом или рукой. Я прошла квартал, путая маршрут сбивчивыми шагами. Кажется, я ходила вокруг того места около пары часов. Что ж, всегда можно передумать и вернуться домой. Но нет. В конце моего пути я всегда оказывалась в небольшом магазинчике, а передо мной на кассе были пачка сигарет и бутылка красного вина.
Молодой продавец, весь в наколках и с огромными туннелями в ушах, никак не реагировал, не подшучивал над моими однотипными покупками. Наверное, поэтому я ходила именно в этот магазин. Но сегодня он понимающе помог разжать мою крепко сжатую в кулак руку, в которой лежала смятая, но нужная для него бумажка, и сказал со странным сильным акцентом:
– Не, это не дело, подруга. Тебе нужно расслабиться по-нормальному. Это тебе точно не поможет. У меня есть кое-что получше.
– Спасибо. Я подумаю. Не нужно сдачи.
