Машина, которая ехала за ними, видимо, безнадежно отстала, а дорога теперь стала шире, на ней увеличилось движение. Заросли по ее сторонам давно уже уступили место полям, а теперь и жилым постройкам.
— Я подвезу вас прямо к автобусной станции, — сказал Шанкар, — а сам поеду дальше. Думаю, что этот ублюдок Ченге поленится прилагать слишком много усилий для вашего розыска. У него ведь нет оснований подозревать вас в чем-либо, верно?
Рано утром автобус уже пересекал столичные окраины и Вьюгин смотрел на улицы, по которым он следовал, с какой-то даже нежной зачарованностью странника, вернувшегося наконец в родные места. Голова была тяжела после сна урывками, все тело ломило от долгого сидения и хотелось просто распрямить ноги. Но Вьюгин себе строго напомнил о том, что все эти неудобства и неизбежные дорожные тяготы просто пустяки и ему, скорее, нужно радоваться своей удачливости на протяжении вчерашнего дня. Ему удалось покинуть лагерь боевиков Мукамби, откуда его вывел Нкили и (кто знает?), возможно, не без участия этого мага он избежал задержания, ему вовремя попался Шанкар, который оказал ему такую услугу, и он в тот же день успел еще на рейсовый автобус. Он не был в его салоне единственным белым человеком, так как часть пути в нем проехал немолодой миссионер в дорожной рясе цвета хаки, подпоясанной простой веревкой. И еще там ехала одна молодая пара в одинаковых рубашках, шортах и с рюкзачками за спиной. У обоих были розовые облупившиеся носы и выгоревшие брови и они были похожи на брата и сестру. Наметанный уже глаз Вьюгина распознал в них добровольцев из американского Корпуса Мира. На коротких остановках, если не было в это время дождя, все выходили из автобуса, но стараясь не отдаляться от него в густой темноте, а рядом с дорогой были заросли, таящие неведомую и невидимую опасность, впрочем, возможно, весьма надуманную. Миссионер сошел на одной из остановок еще до наступления полной темноты и был встречен двумя своими собратьями, тоже в рясах, и увезен на автомашине в сторону невидимой с дороги миссии. С американской парой у Вьюгина происходили короткие беседы на остановках. По неписанным правилам здесь считалось невежливым для представителей белой расы, которая была здесь в абсолютном меньшинстве, избегать хотя бы самого формального общения. Вьюгина эта необходимость общаться никогда не радовала, так как говорить, из какой он страны, ему никогда не хотелось. Не хотелось также и врать, но приходилось это делать постоянно. Холодная война была в разгаре. И те, кто знал, откуда он, могли рассказать об этом тем, кто знал его хотя бы по имени. И тогда могло стать известно многим, что он, Вьюгин, по всей видимости советский разведчик, ехал в такое-то время из Лингомо, откуда до запретной зоны всего пара часов езды. Конечно, с такого задания, как у него, лучше всего было бы возвращаться в автомобиле с занавесками на окнах или с тонированными окнами, но все это было нереально.
А тогда в автобусе ночью все чутко дремали или погружались в короткий сон, просыпаясь на выбоинах дороги и при резких поворотах, когда, возможно, задремывал и водитель. Двое крепких на вид и уже немолодые, в форменных куртках хаки и в фуражках, сменяли друг друга за баранкой через каждые два часа. За спиной Вьюгина двое, судя по голосам, пожилых вели какое-то время разговор, обсуждая неправильное с их точки зрения поведение некоего Нвами. В качестве его характеристики, весьма нелестной для него, один из них сказал:
— Когда собака на охоте подбирает дичь, она приносит ее хозяину, но когда ворует чужую курицу, оставляет ее себе. Так и этот Нвами.
В каком-то месте дорога соприкасалась с заповедником и на асфальт вышел зачем-то жираф, которому почему-то не спалось в ту ночь. Он был ярко освещен фарами и потом длинными скачками удалился в темноту. Те, кто не спали в это время, ненадолго оживились, обсуждая увиденное и все время звучало слово “импитамити”, что дословно означало “превосходящий деревья”. Так называли здесь жирафа.
