Задание, которое Вьюгин получил от Ляхова, состояло из нескольких частей, напоминая детскую сборную игрушку и даже обидную по своей технической упрощенности матрешку. Ему надо было проверить весь путь к границе соседней страны, записывая все, вплоть до названий придорожных деревень. Если он окажется слишком сложным или опасным, нужно будет подобрать другой вариант. Следовало обращать особое внимание на проходимость дорог, отмечая степень ее возрастания или, скорее всего, угасания по мере приближения к границе. Можно ли пользоваться дорогами в сезон дождей или нет? В общем, водителю грузовика на этом маршруте предстояло в будущем оценить преимущество смелых и неординарных решений. Вьюгин догадывался, что Ляхов должен сообщить своему начальству, можно ли будет в дальнейшем отправлять грузы тем, кого они собираются поддерживать в чужой междуусобной борьбе. Это будет в том случае, если в тиши просторных кабинетов с картой Африки на стене будет проявлена дерзостная готовность затеять дорогостоящую авантюру во имя все той же геополитики. Или же во имя некоей идеи, призванной вскоре овладеть массами, как и всякая уважающая себя идея, пусть даже и основанная на теории, которая плачевно не в ладах с фактами. Здесь уместно было бы вспомнить странное, скорее, ироничное высказывание Гегеля о том, что если его теория не соответствует фактам, то тем хуже для них, но уж никак не для теории.
Был еще целый перечень того, что должен был сделать, а больше просто выяснить Вьюгин, кроме того, передать кое-что, занимающее мало места в его дорожной сумке и плотно упакованное. Возможно, это были кадры пленки с напечатанным на ней текстом, предназначенные для одного лица, которое он должен попытаться встретить и распознать по паролю, а его рабочая кличка была “Леонард”. Если встретить его не удастся или его уже не будет в живых (Ляхов допускал и это), все должно быть немедленно сожжено. Этот пока почти мифический в глазах Вьюгина Леонард должен был там действовать под личиной журналиста-экстремала, которого не пугает свист пуль и все тот же безжалостный Желтый Джек.
Ляхов отправил Вьюгина в эту поездку очень своевременно, тем самым избавив его от мучительного соблазна лететь в Найроби, чтобы увидеться там с Элис Мнамбити. Желание это получило лицемерную упаковку обычной туристской любознательности: об этом городе он много слышал и к тому же туда был прямой авиарейс. Местная молодежь с упоением танцевала в те годы заморский танец, который она называла “твисти”, носила майки с изображением белого красавца — короля песен и этого танца, при этом напевала, пританцовывая и совершая телом умопомрачительные змеиные извивы, следующие слова:
Эта танцевальная песенка на суахили пришла из не столь уж далекой отсюда страны и ее незамысловатый текст означал:
И тут в песне впервые упоминался этот упоительный танец:
Далее живописались подробности победного шествия этого танца по городу, когда домохозяйки бросали свои очаги и бродили, приплясывая, по улицам. А школьники легко предпочли сидению в классах более увлекательное занятие, напевая слова этой песенки уже за пределами школы.
Адрес Элис должен был знать Спиро Кандаракис, преподаватель, с ним Вьюгин познакомился на той же вечеринке, которая фатальным образом свела аспирантку третьего курса из Найроби и Вьюгина вместе, что логически должно было завершиться тем, что они оба, выражаясь поэтически, разделили впоследствии ложе. Кандаракис не то писал отзыв на ее диссертацию, не то должен был выступить оппонентом на ее защите, не то был консультантом.
Вьюгин встретился с сыном греческого коммерсанта и туземной женщины в одном приморском баре за пивом и Спиро сначала просветил Вьюгина относительно того, легко ли быть мулатом в Африке, сравнивая два исторических периода: колониальный и после обретения независимости. Спиро было около тридцати пяти лет и его жизненный опыт уже позволял ему судить об относительности блага всяческих исторических перемен, а также о непрочности человеческого счастья вообще.
— В колониальное время такие, как я считались недостаточно белыми, чтобы быть принятыми в белое общество. После независимости, и уже при черном правительстве, мы оказались слишком белыми, чтобы считаться чистокровными сыновьями этой черной страны. Боюсь, что нам теперь приходится довольствоваться скромной ролью пасынков или приемышей.
А о желании Вьюгина съездить в Найроби и встретиться там с предметом его нынешней, еще далеко не угасшей страсти, Спиро сказал после основательного глотка пива:
