— Алекс, я все-таки наполовину туземец, хоть и неполноценный с точки зрения властей, и кое-что впитал с молоком моей африканской матери. У нас нет прямого аналога европейской поговорки, скажем, французской: loin des yeux…, ну, вы знаете, как дальше, словом, то, что далеко от глаз, далеко от сердца. Здесь говорят примерно так: “кого нет сейчас, нет вообще”. Налицо философский солипсизм и еще задолго до Беркли. Любопытно, правда?
У Спиро волосы были типично африканские, но рыжеватые, а кожа была жизнерадостного медного оттенка.
— Так вот, здесь испытания долгой разлукой, похоже, не выдерживает никто и гомеровская Пенелопа, отваживающая напиравших отовсюду женихов, вообще выглядела бы здесь нелепо. Мужчина, отправляющийся из своей деревни надолго, находит, как правило, в городе, где у него работа, и временную жену. А возвратившись домой, может там обнаружить одного-двух ребятишек, физическим отцом которых он никак быть не мог. Он, конечно, может поколотить жену из морально-педагогических соображений, но против прироста семьи он, в принципе, возражать не будет.
Вьюгин уже нетерпеливо ерзал на круглом табурете перед стойкой бара.
— Спиро, если я вас правильно понял, даже если я и найду ее по адресу, который надеюсь у вас получить, мне теперь с ней придется как бы заново знакомиться?
— Алекс, я предложил бы вам вообще ее не искать и тем самым уберечь себя от неизбежных разочарований. Во-первых, Элис не из тех, уж извините меня, кто упорно избегает общества мужчин. Разве лавочник станет выставлять покупателей и запирать дверь в разгар торговли? Я с идеализмом в жизни расстался уже давно, я идеалист только в философии. За время преподавания в университете я вообще пришел к выводу, что у физически привлекательной женщины нет стимула для развития ума, поскольку все готовы любить ее и без такового.
В конце Спиро сказал, что Найроби, конечно, стоит того, чтобы в нем побывать, но пусть эта поездка не будет связана с желанием разыскать Элис Мнамбити и привел известное, хотя и двусмысленное в этом случае высказывание Демокрита о невозможности дважды войти в одну и ту же воду бегущей реки. И еще Кандаракис сказал, подмигнув Вьюгину, что Элис уехала еще до выхода газеты, запечатлевшей ее голову на плече у Алекса. Возможно, доброжелатели перешлют номер газеты в Найроби и тогда уж точно она сюда не скоро приедет.
Когда Ляхов отправлял его с заданием и давал последние наставления, он снял очки, чтобы протереть стекла. И тогда Вьюгин заметил в его глазах сосредоточенную задумчивость, переходящую в озабоченность, и ему вспомнилась одна африканская поговорка: “Если послать другого вместо себя, то твои ноги будут отдыхать, а сердце нет”. Но если бы он сам отправился теперь к границе, а Вьюгина бы предоставил самому себе, это было бы верхом нелепости. Это было бы похоже на то, когда командир уходит сам в разведку за линию фронта, а его солдаты остаются в блиндаже, бездельничая или играя в карты при свете коптилки или свечного огарка.
И вот Вьюгин благополучно добрался до последнего городка перед границей, состоящего из одноэтажных домов, а самым высоким зданием была англиканская церковь при миссии, у которой был узкий фронтон, образующий острый угол, и двухскатная черепичная крыша, а все это, видимо, обеспечивало значительную высоту потолка. Колокольни при ней, конечно, не было, так как еще со времен Кромвеля звон колоколов считался вредной католической затеей и напрасной тратой времени в ущерб молитве.
Вьюгин остановился в единственной гостинице, где за конторкой сидела индийская женщина в лиловом сари с очень правильными чертами лица, но с весьма темной кожей, почти такой же, как и у здешних жителей-африканцев. У нее были длинные, совершенно прямые волосы, золотые серьги в ушах и на шее цепочка с золотой свастикой. Это его ничуть не удивило, он знал, что это очень древний религиозный символ. На стене красовались глянцевитые изображения индуистского пантеона, из которого Вьюгин узнал только Кришну с яркоголубым лицом (видимо, это было признаком его божественной сущности) и пастушку Радху с белой горбатой коровой за ее спиной. Глаз у коровы был в окружении таких ресниц, которым позавидовала бы любая красавица.
Вьюгин выполнил все необходимые формальности, получил ключ, попутно состоялся разговор, в ходе которого выяснилось, что муж хозяйки уехал надолго на историческую родину где-то на юге Индии навестить родственников, но она намекнула и на другую возможную причину его столь долгого отсутствия, которую она предпочла не объяснять. Их двое детей находились сейчас в английской школе-интернате в столице страны. Она вела хозяйство сама, что было делом несложным в виду того, что число гостей все время удручющим образом снижалось.
Потом он отправился на поиски ляховского агента Мфене, какого-то мелкого чиновника, который пугливо косился по сторонам, объясняя Вьюгину местонахождение их явочного пункта. Им оказалась бакалейная лавочка, которую держал его брат, и где они потом уединились в небольшом складском помещении.
