— Можешь считать предательством то, что я выступил против тебя и твоих сообщников. Но ты еще раньше предал идею. За которую мы вместе боролись.
Мукибо надел фуражку в знак того, что их разговор уже окончен. Каждый остался со своей правдой, значит, и со своей силой. В его народе говорят еще и так: “Сила крокодила в хвосте, а у игуаны в когтях”. Только сила Очонги исчезнет вместе с ним, а останется ли его правда? Мукибо хотелось на прощанье сказать что-нибудь значительное, только какой из этого толк? Очонги, возможно, уже завтра расстреляют и он унесет его слова навсегда в мир духов. И тогда Мукибо произнес громче обычного, ему хотелось, чтобы его слова слышали хотя бы охранники:
— Что ж, свою страну и ее народ можно любить по-разному. Прощай, Очонги!”
Вьюгин решил, что хотя все, написанное автором, выглядит в литературном плане вполне приемлемо, вся эта история могла бы произойти в любой стране третьего мира, не исключая и латиноамериканскую. Стоило только изменить имена и убрать кое-какие африканские реалии. Прочтя повесть, европейский читатель может принять все за чистую монету, а вот африканского так легко не проведешь. Он сразу же захочет узнать и будет прав, были ли Мукибо и Очонги из одного племени или из разных? А если из разных, то не произошел ли раскол их организации по причине этнических разногласий? Автор что-то недосказал или намеренно утаил, потому что не захотел касаться этого болезненного вопроса. А что если Кефи Мутога в своей повести с мрачным пессимизмом изобразил будущее борьбы его организации с бывшими соратниками? Он, возможно, уже предвидел ее неизбежное поражение, а впереди уже пугающе брезжил призрак грядущей диктатуры победителя. Вьюгин решил, что со всей прямотой он говорить этого автору не будет. Но укажет ему на отсутствие хотя бы намека на разную этническую принадлежность главных героев, потому что это лишает их жизненной достоверности. Ведь действие происходит в Африке, где лозунг “одна страна, один народ” относится к области прекраснодушных мечтаний.
Все это он действительно, хотя и в сильно смягченной форме, высказал Кефи еще до конца этого дня, когда они провели его остаток, попивая виски, которое уцелело у Вьюгина. Кефи тогда понимающе усмехнулся, как бы отдавая должное читательской проницательности своего гостя, но вдаваться в глубину межплеменных отношений в своей стране или вымышленной в его повести не стал. И разговор у них завершился в чисто африканском стиле. Вьюгину вдруг припомнилась местная поговорка: “Рот говорит “нет”, но сердце правду знает”, а Кефи ответил с туманной загадочностью и тоже поговоркой: “Крокодил прячется от дождя в воде”.
Утром Кефи вошел к Вьюгину, когда тот уже сходил умыться к ручью, и сказал с выражением веселой и даже улыбчивой деловитости:
— Гостю следует говорить: “я ухожу”, а хозяину дома: “оставайся”. Будем считать, что этот ритуал уже нами выполнен. Сейчас мы завтракаем и в путь.
Вьюгин уже уложил свою сумку в машину окружного комиссара. Это был лендровер защитного цвета с помятыми боками, кое-где в его корпусе зияли свежие подозрительно круглые отверстия с вогнутыми внутрь краями. Верхняя часть его кузова была плотно обтянута зеленоватым брезентом, а внутри были два длинных сиденья, которые выполняли также функцию спальных мест.
Кефи стал давать указания высокому парню в пятнистой куртке и с винтовкой незнакомой Вьюгину системы на плече, а тот изредка задавал вопросы, видимо, уточняя свои обязанности. Судя по всему, он должен был отвечать здесь за все до его возвращения. Разговор, разумеется, шел на буала, он же и был здесь единственным языком общения.
В машине Кефи сел рядом с водителем, за спиной которого был пристроен “калашников”, другой автомат комиссар держал между ног. Потом он быстро взглянул на Вьюгина и достал откуда-то из-за сиденья еще один автомат. Он спросил взглядом Вьюгина, скосив глаза на оружие, нужны ли ему технические советы и тот, тоже взглядом, дал понять, что в этом не нуждается. Теперь и Вьюгин был вооружен, хотя его это ничуть не радовало. Ему даже казалось, что вся эта милитаризация едущих в машине казалась чем-то нарочитым и чрезмерным, преувеличенным и даже продиктованным желанием покрасоваться оружием, тем более, что по пути попадались довольно мирные селения, паслись коровы и козы, и куры перебегали дорогу. Были и посты на обочине, состоящие из двух-трех человек, одетых в обноски военной формы и с оружием разных образцов. Некоторые, узнавая автомобиль начальника округа, отдавали честь сидящим в нем.
Потом селенья кончились, дорога стала безлюдной и на ней они никого не встречали, если не считать парочку газелей рыжеватой масти и с треугольником белой шерсти под коротким хвостом, и еще стайку обезьян, которые спрыгнули с длинной ветки, почти нависавшей над дорогой. Задрав длинные хвосты, они кинулись в заросли на другой стороне. Их появление Кефи решил прокомментировать пословицей: “Если не удается поймать обезьяну, ей вслед кричат: “Красная задница!”
