Поляна с восточной стороны упиралась в невысокую гору, поросшую мелколесьем и эта ее сторона была обрывистой, довольно ровной и похожей на слегка наклонную стену. В ней, видимо, еще очень давно было кем-то выдолблено несколько широких пещер и самая большая из них, как вскоре узнал Вьюгин, служила здесь общим укрытием при редких авианалетах и еще более редких артобстрелах.
Вьюгину не терпелось выяснить, на каком языке ему придется общаться с окружающими, а именно с теми, кто не знает английского. Федосов ему уже сказал, что основу войска Нгабо составляют его соплеменники, живущие в этой гористой части страны и прилегающих районах. Язык же племени должен быть близок тому, который понятен на большей части всей страны. Вьюгин сразу же решил это проверить.
— Йямбо, ндуку! — поприветствовал он немолодого уже обитателя этого лагеря, который нес откуда-то ведро чистой на вид воды, покрытой ветками, чтобы она не плескалась.
— Ниломба майи, — сказал Вьюгин.
И тот сразу понял, что белый просит у него воды и поставил ведро на землю.
— Майи йя куньва? — уточнил Вьюгин, желая удостовериться, что это питьевая вода.
— Э-ээ, — подтвердил водонос. — Майи ньема, майи йа чемчеми.
Последнее означало, что это вода из родника.
Вьюгин быстро выудил из сумки свою походную кружку и, отбросив некоторые сомнения, напился очень холодной, видимо, действительно родниковой воды. Или, на худой конец, воды из горного ручья, где обитают черные крабы, подобного тому, который они сегодня переходили.
Пока Вьюгин дегустировал, попутно утоляя жажду, местную воду, вооруженные люди, которые его встретили, терпеливо стояли рядом, а потом дали ему знак следовать за ними.
В сбитом из неструганых досок домике, крытом широкими листами твердого пластика, выкрашенного для маскировки в зеленый цвет, размещался, как явствовало из таблички на дверях, штаб Революционной армии Бунгваны. Дом тоже стоял под каким-то лесным деревом, закрывавшим его сверху. Шагах в тридцами от него находилась та самая сторона горы, в которой зияли пещерные входы. Одна из пещер была, несомненно, персональной, служившей жилищем главы этой “армии” и у ее входа сидел часовой, привалившись спиной к каменной стене и, кажется, дремал, надвинув на глаза козырек своей полевой шапки.
В домике, куда ввели Вьюгина, за столом, также сколоченном из досок, только оструганных, сидел бородатый крепкий мужчина в пятнистой военной куртке и с зеленым беретом на кудлатой голове. Берет украшала красная, но явно не советская, ввиду отсутствия привычных серпа и молота, звезда. А за его спиной во всю, впрочем совсем неширокую, стену красовались портреты, по характеру исполнения совсем разного происхождения. Если следовать порядку слева направо, то первым шел Ленин, за ним сразу (хотя между ними была чуть ли не целая эпоха) шли Че Гевара и Кастро, а замыкал этот ряд Мао Цзедун.
“Когда я буду обо всем этом рассказывать Шатунову, ему явно не понравится наличие Мао в этом партизанском пантеоне”, успел подумать Вьюгин, прежде чем пожал протянутую руку того, кого осеняли портреты великих революционеров на стене за его спиной.
Вьюгин затем извлек свое удостоверение и подал его вслед за рукопожатием, как бы усиливая этим его значимость. Удостоверение было внимательно и даже не без интереса изучено сидевшим за самодельным столом и с вполне любезной улыбкой было возвращено владельцу.
— А с кем я имею честь разговаривать? — несколько напыщенно спросил Вьюгин, намекая на чисто деловой и даже функциональный характер своего визита, и которому хотелось выглядеть поофициальнее, чтобы обеспечить себе независимый статус и в дальнейшем отбыть без всяких задержек.
— Я понимаю, что обстановка военная и важно знать кто есть кто, — сказал человек в берете на неплохом английском. — Но у меня только старое удостоверение и все никак нет времени, чтобы его заменить.
Последнее было сказано явно насмешливым тоном. И он протянул Вьюгину довольно затрепанную книжицу, в которой указывалось, что ее предъявителем является первый лейтенант Эдвард Мвеньи Нгабо, что и подтверждалось подписью и печатью некоего военного ведомства Бунгваны, которое давно, видимо, исключило мятежного лейтенанта из рядов вооруженных сил страны. На снимке молодой Нгабо был в парадной форме и, конечно, без бороды.
— Подтвердить мою идентичность могут и мои бойцы, — с добродушной снисходительностью к вьюгинскому формализму сказал Нгабо и спросил их что-то, явно недоступное пониманию Вьюгина в отношении языка.
Те, которые его сюда привели и теперь стояли у него за спиной, с радостной готовностью выкрикнули в унисон несколько слов и ему запомнилось только слово, похожее на “мукамби”, которое ему ни о чем не говорило.
— Благодарю вас, мистер Нгабо, — с нарочитой сухостью сказал Вьюгин и достал пакет. — Вот то, что я вам должен передать.
