Мукамби с мягкой настойчивостью попросил выступить и Вьюгина, и он сказал несколько общих слов о праве людей на свободу и достойную жизнь, попутно сказав, что надо, однако, уметь ждать и даже привел африканскую пословицу о том, что звезды не погаснут раньше, чем наступит рассвет. Этим он как бы предостерег от слишком поспешных решений и действий. А в конце сказал, что свобода это еще и большая ответственность. Он заметил, что последнее высказывание заставило некоторых переглянуться и, судя по их удивленным взглядам, он понял, что такая мысль им и в голову не приходила. Они, видимо, наивно полагали, что свобода на то и свобода, чтобы наконец сбросить с себя всякую мешающую им ответственность за свои слова и поступки. В противном случае, чем она тогда отличается от несвободы, то есть от подчинения? Только отсутствием конкретного господина, который тобой повелевает?
Сев на свое место, Вьюгин поймал себя на том, что выступление такого рода на каком-нибудь собрании в его стране (там был бы председатель, президиум, повестка дня и прочее), выглядело бы дико, да и было бы вообще невозможно. Какая свобода, какая там ответственность? Ведь в его стране все было регламентировано и расписано вплоть до мелочей, а свобода вместе с непонятной личной ответственностью заменялись долгом и обязанностью. А основоположник единственно верного учения, которое с внешней истовостью исповедовалось в стране, назвал свободу всего лишь “осознанной необходимостью”. Беззастенчивая лживость этого определения выдавалась за непреложную истину. Вьюгин понимал, что все его внутреннее возмущение работает на холостом ходу и от него никакого толку. Ему даже захотелось грубо выругаться, хотя он ругань недолюбливал и помнил одно научное высказывание по этому поводу, что она ориентирует человека на негативное, циничное восприятие важнейших этических ценностей. Но сам же он был согласен, что в идеологизированном государстве ругань это еще и форма примитивного протеста против системы. И, конечно, признак бессилия самого протестующего.
Дождь, судя по всему, прекратился и, отогнув угол палаточной завесы, в пещеру одна за другой проникли три довольно привлекательные девицы в зеленоватых рубашках и такого же цвета юбочках, причем необъяснимо коротких, что едва ли вызывалось условиями жизни во фронтовых условиях. Зато такой наряд весьма усиливал зрелищную привлекательность тех, кто в нем был, а форма их крепких ног цвета недожареных кофейных зерен как бы даже требовала именно такого наряда, как картина мастера кисти требует определенной рамы. Вьюгин про себя назвал их темнокожими валькириями, хотя свою воинственность они не проявляли, а наоборот взяли на себя роль виночерпиев и еще подавальщиц жареных в пальмовом масле пончиков из смеси муки и маниоки с добавлением рубленого мяса и специй. Он знал, что во многих районах страны их подают к туземному вину.
Мукамби подозвал к себе одну из девиц и что-то ей тихо сказал, причем, Вьюгину показалось, что речь шла о нем, так как она бросила на него быстрый, как пущенный в цель кинжал, и оценивающий взгляд.
А за столом вино заметно развязывало языки и расковывало движения. Предложенный Мукамби вначале в качестве средства общения язык белых людей был дружно, хотя и тихо отвергнут, и теперь вокруг Вьюгина звучала громкая речь, из которой он с ощущением некоторой своей ущербности выхватывал только отдельные понятные слова и иногда части фраз. Вокруг Мукамби в это время сгрудились те, которые считали себя приближенными их предводителя и там шло бурное обсуждение насущных вопросов.
“Интересно, на позициях, которые проходят по склонам гор, находятся ли другие командиры?”, подумал Вьюгин с некоторым даже беспокойством. Для него победа правительственных войск была бы совершенно нежелательна. До того, как он выберется отсюда.
