А сейчас ему хотелось просто снять ботинки и вытянуться на тапчане, но он понял слова Мукамби о присылке за ним вестового слишком буквально и ждал его появления. Но затем Вьюгин здраво рассудил, что не будет ничего предосудительного в том, что упомянутый вестовой застанет его в горизонтальном положении и даже, возможно, спящим, Он тут же сбросил свои солдатские ботинки и они с тяжелым стуком упали на пол. Далее он принял нарочито неудобную позу, чтобы не заснуть, но сон, это естественное порождение усталости, почти сразу же сморил его. И когда минут через десять явился парень в поношенной военной форме, чтобы отвести его на ужин, он некоторое время стоял перед спящим и думал о том, что даже белые люди, такие сильные и почти непобедимые, выглядят слабыми и беззащитными во сне. Значит, сон их враг, но они об этом забывают.
Уже заметно темнело. Пещера, возле которой Вьюгин еще днем видел часового, и была той, которую занимал сам Эдвард Нгабо, он же Мукамби. Вьюгину все еще никак не удавалось привыкнуть к его принятому здесь имени. Он вспомнил, что слово это означает “руководитель, предводитель, глава”. В Европе уже были люди, которые предпочитали слово с таким значением своему личному имени, словно они его стеснялись. Так, в Германии был уже Фюрер, в Италии Дуче, а в Испании Каудильо. И эти названия исчезли вместе с их носителями, что отчасти говорит о том, что они все-таки стали почти именами собственными.
Пещера внутри освещалась тремя или четырьмя керосиновыми лампами, которые стояли в углублениях ее стен и своим зыбким светом придавали ей вид довольно фантастический, если не вовсе инфернальный из-за причудливых отблесков огня на каменных выступах, где местами выступал кварц, и на бородатых лицах командиров, включая и самого Мукамби. Все они, восседая на пустых ящиках, окружали низкий квадратный стол, сколоченный из досок и покрытый куском маскировочной ткани. Тупиковую стену пещеры украшали, как и штаб “армии”, портреты вождей и героев-вдохновителей Мукамби, грубо изображенных каким-то партизанским живописцем на больших листах картона. В том, что художник был африканцем, сомневаться на приходилось, так как явная негроидность черт, которые художник сознательно или непроизвольно подчеркивал, копируя портреты, была налицо, вернее даже, на лице каждого персонажа и во многом вытесняла даже монголоидность на широкой физиономии Мао.
На столе перед каждым стояла широкая пластиковая тарелка и в нее все тот же вестовой самого Мукамби накладывал большой и мелкой деревянной ложкой вареный рис и густой мясной соус поочередно из двух больших кастрюль. Потом кастрюли были отставлены в сторону и на столе появились три пузатые бутыли с чем-то мутно-желтоватым, а широкие кружки уже стояли с самого начала.
Вход в пещеру был занавешен маскировочного цвета брезентом и сейчас было слышно, как по нему барабанил дождь.
Все тот же вестовой наполнил кружки и Мукамби встал, чтобы взять слово. Немного хрипловатым голосом, что уже отметил Вьюгин при первой встрече, он заговорил, ощупывая каждого взглядом, словно проверяя военную и политическую надежность участников застолья и их готовность лишний раз присягнуть ему на верность:
— Сегодня у нас гость из далекой, но близкой благодаря дружбе с нами страны, а на тропе дружбы, говорят у нас, не позволяй расти траве. Поэтому сегодня давайте будем говорить на языке белых людей, пусть даже бывших наших господ, чтобы наш гость нас понимал.
Мукамби слегка раздвинул в усмешке усы, когда упоминал бывших господ.
— Наша сила в единстве и все мы это знаем. У нас бывают и споры, и разногласия, но когда на поле все работают вместе, мотыги сталкиваются.
Он снова оглядел всех, но уже с глубоким пониманием и с доброжелательной снисходительностью, как бы признавая факт столкновения мотыг делом, не стоящим внимания. Главное, чтобы у кого-нибудь не возникло желания опустить эту мотыгу на голову соседа, вызывающего особую неприязнь.
— Наша борьба разгорается и мы пронесем факел свободы от этих наших гор по всей стране, чтобы сокрушить тиранию и провозгласить власть народа. За нашу победу!
Все что-то выкрикнули и припали к своим кружкам. Вьюгин, держа свою нерешительно в руке, подумал, что называть тиранией власть нынешнего президента Кипанде, который даже не собирается баллотироваться на второй срок, и ругаемого всеми за робость в принятии любых решений, это уже явное преувеличение. Но он слышал от кого-то, что в политике нет полутонов и там бытует только контрастное видение мира.
Он выпил половину содержимого кружки и почти сразу почувствовал как хмель напомнил о себе в голове. Несомненно, это тоже какое-то пальмовое вино, но оно казалось самым крепким из всех туземных напитков, с которыми был знаком Вьюгин. “Спирт они туда добавляют, что ли?”, с некоторым опасением подумал он, отмечая бесспорную очевидность крепости того, что наполняло бутыли на столе.
