— Санго, то, что ты затеял, станет известно очень далеко, и с тобой не захотят потом иметь дело в других странах. Если пчелу силой загонять в улей, она не даст меда. И не только белые люди осудят тебя, но и многие черные в других странах. А тот, кто делает другого узником, тоже лишает себя свободы.
— Какая от тебя помощь, Нкили, если ты не хочешь меня понять?
— Тот, кто заблудился в лесу по своей глупости, злится на того, кто его хочет из этого леса вывести на дорогу.
Разговор все больше заходил в тупик и это уже было не в первый раз. Оба они говорили вполголоса, чтобы их не слышала охрана у входа в пещеру, но иногда Мукамби, сердясь, немного повышал голос. И тогда он чувствовал, что те, которые сейчас играют в карты, сидя на циновке, хотя они и далеко от них, помимо воли прислушиваются. А потом у них сложится впечатление, что между их признанным вождем и известным им с самого детства колдуном появились разногласия. А Нкили к этому времени сказал Мукамби, что настоящий вождь себя вождем никогда не объявляет: это делают за него люди, которые хотят его видеть в этом качестве. Это было косвенное обвинение Мукамби в самозванстве и Нкили еще добавил, что тот, кто сам что-то выбрал, не должен жаловаться на этот выбор. Как будто он, Мукамби (тогда, правда, он так себя не называл), когда-нибудь пожалел о том, что еще молодым лейтенантом поднял мятеж в своем батальоне. Сохранить что-либо бывает труднее, чем его добыть. А что имел в виду Нкили, когда сказал: “Поле обмана большое, только проса на нем не соберешь”? Это что, намек на то, что он отошел от своих прежних идеалов и носит берет со звездочкой лишь для маскировки? Или он, как ясновидец, уже узнал, что Мукамби стал тайно хранить деньги в зарубежных банках? Не все вещи надо делать открыто. Никто в поле не сажает ямс или маниоку, когда это видит дикий кабан или дикобраз. Нкили настоящий муганга, в этом никто не сомневается, иначе старый Лубингира не взял бы в свое время его в ученики. Но то, что он иногда говорит самому Мукамби, допускать нельзя. Он даже намекал на то, что Мукамби совсем забросил свою семью в родной деревне, дети растут без отца, а здесь в лагере он держит потаскушек, чтобы те являлись к нему по первому требованию или ложились в постель к тому, на кого он укажет. Мукамби даже казалось, что свои прямые функции в качестве муганги Нкили выполняет с недопустимой небрежностью. От него ждешь надежного предсказания, верного предвидения событий, а он недавно ответил Мукамби вопросом: “Если ты не знаешь даже начала, зачем тебе знать конец?”
Всего этого, разумеется, никак не мог знать Вьюгин. А тем временем между властью политической и военной, и властью магической уже назревал полный разрыв. В последнем их разговоре Мукамби дал понять Нкили, что в его дальнейших услугах он больше нуждаться не будет. Правда, Нкили был еще и неплохим врачевателем и сумел избавить его от бессонницы, объяснив его охране, как готовить ему отвар из каких-то сухих трав. Но поисками внутренних врагов, на что так надеялся Мукамби, он заниматься не стал. Нкили с кривой усмешкой привел даже известную у них присказку: “Главный враг человека — это он сам и есть”.
На другой день их последнего разговора его результат неожиданно отразился и на судьбе Вьюгина. Он уже покончил с незатейливым обедом, куда входила миска густой каши из сорго и соус с каким-то странным волокнистым мясом. И вместе с угрюмого вида парнем, который приносил ему еду, а теперь пришел, чтобы унести посуду, неожиданно явился один из штабистов Мукамби и до этого Вьюгин видел его лишь пару раз. Он был единственный из всех здешних командиров носивший очки. Впрочем, его широкому лицу с расплющенным носом боксера и маленькими глазками они почему-то не придавали вид образованного человека.
Он буркнул что-то, отдаленно напоминавшее приветствие, сел на табуретку и сказал бесцветным голосом:
— Мне нужно посмотреть ваш паспорт и списать кое-какие данные. Нам это нужно для составления одного документа.
Тон у него был избыточно серьезным, но Вьюгин чувствовал во всем довольно бездарное лицедейство. Какой еще там документ? Ему нужно, чтобы его вывели за линию фронта, как называет это Мукамби, и подсказали нужное направление. Штабист тем временем данные из его паспорта старательно списал. Вьюгин при этом подумал о том, что предложение тайно уехать отсюда ему было сделано тогда у ручья не зря. Те, кто его послали, что-то знают, а он нет.
— Вам нельзя покидать лагерь и вообще надолго отлучаться, — сказал штабист, вернув с непонятной неохотой паспорт. Ведь тот, у кого этот документ изъяли, прочнее привязан к месту, где сейчас находится.
