Говорить с ним Вьюгину не хотелось, да и с Мукамби тоже. Он все еще надеялся, что держать его здесь без надобности они не будут, не видя в этом никакой для себя пользы. Вьюгин не знал, что в столице сопредельной страны, где у Мукамби еще осталась пара надежных людей, в советском посольстве вскоре получат странное письмо, подписанное главой повстанцев, которое нужно будет далее направить руководству страны, которое посольство здесь представляет. А в письме будет содержаться предложение, исключающее всякий торг: освобождение их гражданина в обмен на безотлагательные поставки оружия и других указанных в письме военных материалов.
Часового к домику Вьюгина не приставили, но за ним, возможно, наблюдали из приземистого, а здесь все высотой не отличалось, строения недалеко от штаба. Там было какое-то дежурное помещение и все время находились люди при оружии. И вот, ближе к вечеру, когда над лагерем пронесся, шумя в кронах деревьев, сильный, но короткий ливень, в дверь постучался незнакомый ему парень с таинственно мерцающими глазами и передал ему на местном языке чье-то распоряжение следовать за ним. Он натянуто улыбался, словно пытался нейтрализовать этим некоторую категоричность сказанного, но от объяснений уклонился. И Вьюгину ничего другого не оставалось, как идти за ним. Его повседневная жизнь здесь все время зависела от других, он даже склонялся к нелестному для себя сравнению с животным на привязи, причем длина самой веревки неустанно и непредсказуемо уменьшалась.
И вот Вьюгин снова оказался в пещере, но уже с другой стороны горы, где кругом были заросли. Правда, перед входом имелась довольно широкая прогалина, и солнце, которое угадывалось за неплотными облаками, как раз в том месте, чтобы хоть и слабо, но освещать всю эту выдолбленную в камне обширную выемку. В ней были постелены циновки из сухой травы, а также шкуры коз, и именно с одной из них поднялся человек с седоватой короткой бородой. Во взгляде было обостренное внимание, будто он собирался тут же обшарить всю душу Вьюгина, подобно лучу фонарика в темном и заставленном ненужными вещами помещении.
“Вот это да!”, внутренне ахнул он, даже не видя ожерелья из зубов хищников, скрытом рубашкой. “Сам Нкили! Но я-то ему зачем?”
Он еще более удивился, когда колдун заговорил на английском, вернее, на той разновидности этого языка, которым здесь пользуются многие, начиная от мелких чиновников и кончая водителями такси.
— Добро пожаловать в мое временное пристанище, молодой белый друг.
Он подал Вьюгину трехногий табурет, а сам снова легко уселся на козью шкуру и принял ту же позу, что и до прихода Вьюгина — будто и не вставал вовсе. Нкили сразу же ответил на незаданный вопрос Вьюгина, будто давно его ожидал:
— Почему я могу говорить на языке белых людей? В детстве я ходил в школу при миссии. Мой отец сначала был против, но потом признал, что ошибался.
Нкили посмотрел в сторону выхода из пещеры и парень, который привел Вьюгина сюда, сделал колдуну какой-то знак рукой. Нкили кивнул головой и продолжил:
— Так вот, отец мне тогда сказал: “Хорошо, сын. Продолжай ходить в свою школу. Познай мудрость белого человека, выведай, если сможешь, его тайны. Узнай, в чем его сила и его слабость. Перенимай все хорошее, но сторонись его пороков. Некоторые мы уже знаем.”
Нкили прикрыл глаза, будто припоминал что-то или возвращал из небытия увиденное много лет назад.
“Театральный прием”, подумал Вьюгин. “Все эти маги и чародеи, на всех континентах, немного актеры”. Он настраивал себя на иронический лад, чтобы заглушить непонятное беспокойство. Какие планы у муганги относительно его самого? Тревожная неизвестность всегда неприятна. А Нкили опять заговорил:
— Я учился четыре года и окончил школу первой ступени. Потом умер отец и я не мог уже покинуть дом. А потом меня взял к себе в ученики старый Лубингира, он сказал, что духи, к которым он обращался, указали ему на меня. А возможно, он сам распознал мое истинное призвание.
К нему подошел один из тех двоих, которые дежурили у входа в пещеру. Это был молодой парень в длинной набедренной повязке из ткани буроватого цвета и в застиранной зеленой рубашке навыпуск. Он что-то сказал Нкили на языке, во многом похожим на тот, который знал и Вьюгин, и маг сказал ему на этом же языке:
— Я слышал, что ты говоришь на нем, наш белый друг, — сказал Нкили, усмехнувшись с поощрительной доброжелательностью, дав этим понять, что общаться на этом языке намного предпочтительнее, чем на каком-то другом.
Парень ушел, получив согласие Нкили, но чего оно касалось, это от него ускользнуло. У них вообще в разговоре между собой сквозила скупая сжатость слов. Но Вьюгину все еще не было ясно, зачем его привели к магу, но спрашивать обо всем прямо у африканцев не очень принято.
