Кажется, в 1968 году, когда я поступила на работу в новостной отдел NBC, все работники должны были являться членами профсоюза NABET[297], объединявшего теле- и радиотехников и инженеров. Каким образом в ту компанию попали журналисты и продюсеры новостей, я не знаю. Это достаточно жесткий, типа водительского, профсоюз. Я не хотела состоять в нем — они вычитали в качестве взносов внушительную долю зарплаты, и насколько я могла судить, ничего не делали для своих членов. Примерно через неделю после того, как я начала работать в NBC, союз объявил забастовку с целью пересмотра контрактов. Это был типичный трудовой спор. Я была недовольна уже тем, что вынуждена состоять в профсоюзе, а тут еще надо бастовать и пикетировать. Я намеревалась проигнорировать все мероприятие. Однако, когда я рассказала об этом Айн, та самым непреклонным тоном сказала, чтобы я вышла в пикет и делала все, что потребует от меня профсоюз, ибо уклонение могло быть поставлено мне в вину после забастовки, и насколько мне известно, я могла быть оштрафована на огромную сумму, или результатом его могли стать неприятные последствия в плане моей работы. Она также сказала, что раз у меня не было выбора в том, поступать в союз или нет, то у меня нет выбора и в отношении пикетирования и участия в делах союза, поскольку на этих условиях я получила эту работу. Я поверила ей на слово, потому что она знала об этом много больше меня, и потому одним летним днем оказалась возле Эмпайр-стейт-билдинг в пикете с одобрения Айн. Она была не меньше моего против всей истории, однако не сомневайтесь: когда забастовка закончилась и союз вернулся к работе, нашлись такие люди, которые не приняли участия в пикете и потому были вынуждены уплатить огромные штрафы. Так что Айн оказалась абсолютно права.
Она принципиально восхищалась Израилем. Но ненавидела политически за левый социалистический уклон, однако считала, что только они на земле обладают моральным уклоном и способны следовать собственным убеждениям, как, например, в рейде на Энтеббе[298]. Она говорила, что Израиль дал урок Соединенным Штатам.
Помню, что у нас была небольшая репетиция в квартире Леонарда, на которую пришли Айн с Фрэнком, все присутствующие увлеклись какой-то бессмысленной болтовней, и Айн выпалила: «Не пора ли нам взяться за дело». Или: «Разве мы собрались здесь не для конкретной цели». Или что-то еще в этом роде.
На свадьбе Айн выполняла обязанности посаженной матери, и Фрэнк тоже участвовал. Я хотела, чтобы они оба были в черном. Как мне кажется, в то время это было не обязательно. Айн сочла мое предложение хорошим, так как оно создавало драматический эффект: в ряду облаченных в черное мужчин присутствовала я в белом свадебном платье. В тот день они с Фрэнком были такими элегантными.
Да, когда умер один из ее котов. Однажды Сурсы и Пейкоффы явились в ее квартиру, чтобы забрать в местную «кругосветку», и оказалось, что Томми умер как раз предыдущей ночью. Мы спросили ее, что случилось, а она заплакала и смутилась, так как не знала, можно ли плакать по такому поводу.
Это было в 1981 году. У меня была гималайская кошка, красотка Ритци, сокращение от графини Марицы, однако она подхватила кошачий энтерит и умерла.
Через какое-то время я поняла, что не смогу завести новую кошку, потому что боюсь, что умрет и она. И как только я поняла это, то сразу захотела купить новое животное. Я сказала Айн, что хочу хорошенько поискать, чтобы найти подходящее животное, и рассказала ей о собственной реакции. Дело было вскоре после того, как умер ее собственный кот Томми. Айн захотела разделить со мной компанию, и я ухватилась за эту возможность. В то время существовали кошачьи магазины, называвшиеся «Сказочные кошачьи» (Fabulous Felines), там продавали прекрасных животных, и мы поехали туда.
Там мы нашли двух абсолютно очаровательных гималайских котиков, двух братьев. Мы с Айн немедленно в них влюбились, и вопрос стоял о том, которого из них брать. Я не могла представить себе, что их можно разлучить, и подумала: может быть, она захочет купить другого себе, однако этого так и не произошло.
