Самое главное, что она сделала, это научила меня связывать абстракции с конкретными подробностями. Я хорошо развивала сюжет, если взять, к примеру, мою статью о Марченко[300]. Я хорошо справилась с изложением его истории. Я достаточно хорошо владела понятиями объективизма и потому умела выделять абстрактные положения, однако в то время они существовали у меня как бы сами по себе. Эта трудность в мышлении и писательском мастерстве требовала связать то и другое вместе. Ну а у нее никакого разделения между абстракциями и конкретикой не существовало. Она была великолепна — и это еще слабая оценка — в этом деле. Ее редакторская практика научила меня большему, особенно тому, как надо думать, и далее: как перелагать свои мысли в текст, что составляет еще один шаг.
Кстати, перечитывая недавно собственные статьи, я заметила отпечаток, оставленный Айн — мой стиль был очень и очень четким и конкретным. Прилагательные можно заметить у меня нечасто. Урок ее заключается в том, что конкретика рождает абстракции. Не надо говорить, что все было «чудесно». Написанное на бумаге, это «чудесно» не значит абсолютно ничего без подкрепляющей его конкретики. К вашему восклицанию необходимо добавить факты. И именно это я увидела в своем тексте. Я была настолько конкретна, что по моему тексту можно было рисовать картинку, в чем, несомненно, проявилось влияние Айн.
Нет. Мы обсуждали тему. Потом я бралась за дело и представляла какие-нибудь наброски. Отношение Айн к сочинительству требовало затрат времени. Никакая спешка не допускалась. Если вопрос упирался в какое-нибудь слово, приходилось при необходимости просиживать часа по два, обсуждая, какое именно слово следует предпочесть. Поэтому я всегда испытываю некоторое раздражение, когда слышу, что кому-то там не хватает времени на литературную работу.
Будучи редактором, она оказывалась и соавтором, поскольку начинала упорно обозревать статью до тех пор, пока в чем-то не убеждала ее автора. Процесс представлял собой рациональное обсуждение, и кто-то должен был победить, а кто-то проиграть. Варианта, требующего просто положиться на ее слово, не существовало, как нельзя было и сказать: ладно, сделаю. Она считала, что сам процесс предполагает объективный подход и имеет свои плюсы и минусы, достоинства и недостатки. Очень плохая статья гибла немедленно. Она подавала это так: статью можно пустить в дело, однако сперва следует доработать. A доработка означала труд.
Мы обсуждали главную идею и необходимые моменты, а потом уже дома следовало рассудить, что логично, а что нет. Поскольку я все время находилась в ее квартире, обсуждение идеи не было для меня пустой формальностью.
Четыре, самое большее шесть. По-разному. По Марченко был один, может быть, два, но это самая малость. По более конкретным темам, как например рецензии на книги, хватало и одной, но более абстрактные темы требовали большего.
Потому что он написал книгу
Она ненавидела Александра Солженицына.
Виктор Рейзел был журналистом-новостником старой школы, проявившим выдающуюся отвагу в борьбе против толпы, профсоюзов и коммунистов, в частности во время попытки захвата последними Голливуда. Должно быть, он единственным среди газетчиков выступал против этой выходки коммунистов. В итоге гангстеры из толпы ослепили его, плеснув кислотой в лицо, потому что им не нравились его репортажи. Он никогда не переставал говорить то, что, по его мнению, было правдой.
Я встретилась с ним в Нью-Йорке, на Пятом канале, где он выступал с гостевым комментарием. Он олицетворял собой тип раздражительного, но либерального консерватора. Мы познакомились и разговорились, я нашла его очень интересным человеком, потом я рассказала о своей встрече Айн, и она поделилась со мной сведениями о нем. От нее я узнала, что он был одним из немногих газетчиков, выступивших против «голливудской десятки»[301] и всего, что творилось в это время.
