Она признавалась, что опасается делать это, поскольку вне зависимости от того, что она собиралась делать, — найти нужное место или подыскать материал для статьи, — книга немедленно затягивала ее в себя как читательницу. Она забывала обо всем прочем, и ей хотелось читать и читать дальше.
Помню, как она устроила целую историю из моей реакции на одну из ее статей, которая называлась «Компрачикос»[299], посвященную тому, как уничтожаются молодые умы. С ее точки зрения, было важно, что происходит в раннем детстве с развивающимися умами и как школьный учитель может погубить молодую поросль. В свое время меня водили в прогрессивный детский сад, который вселял в меня ужас, о чем ей было известно. Когда она написала эту статью, она сказала мне: «Теперь ты знаешь, что произошло с тобой в детском саду». Она была очень недовольна этим, и за годы нашего знакомства неоднократно вспоминала, что сделали со мной мои учителя и воспитатели.
Айн была очень взволнована приездом Норы, она сняла для сестры и ее мужа Феди квартиру в своем доме. Айн подарила ей телевизор, у нее была привезенная из России памятка: рисунок женщины, который Нора сделала молодой девушкой. Айн любила его, потому что изображение было очень стилизованным. Она выставила его на очень заметное место, однако Нора не заметила этого.
С течением дней стало очевидно, что Нора и Федя не вписываются в нашу жизнь, и им не слишком нравится то, что они видят вокруг себя. Они были мрачными. С ужасом узнав о том, что Нора не испытывает особого отвращения к России, Айн рассказала об этом нам с Леонардом. Нора считала, что будущее ее надежно обеспечено в России, то есть у них были пенсии и все предоставляемые правительством льготы. Когда стало ясно, что Нора предпочитает страну Советов свободе этой страны, Айн пришла в ярость. Она испытывала глубочайшую скорбь — она считала, что потеряла вновь обретенную сестру — но, осознав чувства и ощущения Норы, Айн не захотела иметь с ней ничего общего.
Нора и Федя хотели вернуться домой. Они не хотели платить здесь за те вещи, которые «предоставляло» им советское правительство. Им не нравилась наша свобода выбора, они не хотели выбирать. Они хотели вернуться в безопасный уголок своей диктатуры. Муж Норы чувствовал себя не слишком хорошо, у него был сердечный приступ, кажется, ему пришлось обратиться к врачу. Конечно, Айн заплатила за все. Она была очень щедрой женщиной.
Нет, едва ли, потому что Нора не была ценителем или мыслителем, a Айн ценила в людях только эти качества. Когда, например, Нора не отреагировала на то, что Айн считала ее достижением — на этот ее небольшой рисунок — Айн отреагировала негативно.
В этом плане я больше помню общение с ней Леонарда, чем собственное общение. Но могу описать вам ее редакторскую манеру, почти что ангела — очень терпеливого, целенаправленного и делового. Она не редактировала; она делала предложения и не запрещала авторам предлагать собственные соображения. Во-первых, она была бесконечно терпелива в том плане, что каждую подробность следует объяснить и растолковать. Все, начиная с абзацев, точек и запятых и кончая смыслами, обсуждалось и изменялось. Однако никакие изменения не делались без согласия автора. Она растолковывала все. Редакторские обсуждения затягивались на часы.
Да, после взрыва она говорила: «Пожалуйста, поймите, что я сержусь не на вас. Моя реакция направлена на ту идею, которую вы защищаете». Она всегда говорила, что раздражает ее идея, а не человек. Айн придерживалась того мнения, что всякая вещь, начиная от произведений и кончая личными взаимоотношениями, может быть реально исправлена, и дискуссия является средством такового исправления. Так что все обсуждалось, обсуждалось до бесконечности.
