Не помню, как это произошло, однако я спросила ее о том, не хочет ли она встретиться с ним для того лишь, чтобы просто поговорить о прежних временах, и она сказала: «Конечно», и он сказал: «Конечно». Его жена Элинор, чудесная женщина, водила мужа повсюду. Не помню, с чего началась наша встреча, с общего обеда или нет, но закончилась она тем, что O’Конноры, Пейкоффы и Рейзелы оказались в квартире O’Конноров. Не могу восстановить в памяти подробности разговора, однако они говорили о прошедших событиях, о том, почему молчали журналисты, и о том, что даже теперь левые захватили прессу, и о том, что отваги теперь больше нет. Оба они наслаждались встречей в той мере, в которой это было возможно, потому что Айн политике предпочитала философию, однако она была очень высокого мнения об этом человеке и восхищалась им.
У нее нашли рак легких. Она пошла к врачам, и они обнаружили опухоль в ее легких. Она сильно кашляла, однако болей у нее не было. Ее немедленно положили в больницу и сделали операцию. Не знаю, сумела ли она полностью выздороветь. Она надолго погрузилась в летаргию.
Она всегда считала, что наука не обладает свидетельствами против курения[302]. Она видела в госпиталях некое подобие чистилища, а не полной жизни, нечто такое, что следует пережить. В госпитале отменялась ее система ценностей. В этом месте следовало решить свои медицинские проблемы, выйти на волю и вернуться в свой мир.
Нет. Перед лекциями она горела энтузиазмом, но не нервничала. Она боялась некоторых, совершенно незначительных физических событий или реалий. Кажется, еще в Голливуде[303] ее едва не переехал автомобиль, и с тех пор она робела при переходе улицы. Не знаю, можно ли это назвать страхом, однако больше ничего вспомнить не могу.
Вместе голосовали. Так как мы жили или в одном доме, или в нескольких кварталах друг от друга, то неизменно ходили голосовать на один и тот же избирательный участок и заранее договаривались о встрече по телефону. Единственный ритуал требовал дождаться мнения
O да.
Рассказывала, как побывала на элегантном званом обеде в доме Джоан Кроуфорд[304]. С дворецкими, девятнадцатью переменами блюд, разодетыми и красивыми гостями. Когда прием закончился, Джоан Кроуфорд встала и сказала: «Ну а теперь все могут сходить в уборную». Айн приводила эту историю в качестве примера того, насколько груба и неэлегантна была Джоан Кроуфорд при всей своей красоте.
Она называла его в качестве примера голливудского актера, павшего жертвой «голливудской десятки». Иными словами, он являлся антикоммунистом и при этом лишился работы. Не знаю, на какой срок, но, во всяком случае, на больший, чем «голливудская десятка».
Она считала его трусом, неспособным жить согласно своему рангу, однако полагала, что он прав в том, что делает, хотя знает больше и фокусирует свое внимание лишь на коммунистах, пролезших на низшие должности в правительстве.
Она говорила, что встречалась и уговаривала его проявлять такую отвагу, которой требовал его общественный статус, однако в интеллектуальном плане Маккарти не соответствовал своему положению[306].
O нет. «Огорчаться» — это не про нее. Она считала его дураком и была разочарована тем, что его храбрость не соответствует его убеждениям.
