— А вот об этом не переживай, — проговорил вампир, касаясь губами волос на её макушке. — Лже-наследники графа оказались варитами, равно как и нотариус. Сложно сказать, когда конкретно в этих людей вселились клавры, однако теперь убийцы твоей матери в любом случае уже мертвы.
— Кстати, ответ на вопрос, почему Фанеция не сказала Логвэю о беременности, — вновь заговорил Элестайл, — тоже можно считать найденным.
— И почему же? — спросила Фортейл.
— Наверняка долгое время граф даже не подозревал о романе дочери с эльфом. А вот когда узнал – пришёл в ужас. Но на его счастье эльф был совсем не из тех мест, откуда родом Миривэнна, а потому сходства любовницы с пропавшей шестьдесят лет назад девушкой не обнаружил. Не сомневаюсь, что он всё равно тут же запретил дочери всякое общение с ним – просто по времени это совпало с решением самого Логвэя порвать отношения. Ну и, естественно, также граф запретил ей рассказывать о том, что ждёт ребёнка. А дальше... Вот просто уверен, что письма в Лорвейн с разоблачением любовной связи Логвэя были состряпаны тоже графом – чтобы отбить эльфу всякую охоту снова приближаться к Фанеции. А чтобы сама Эльджета никогда не сунулась в Лорвейн, ей всю жизнь внушалось, сколь сильно эльфы не переносят полукровок – мол, прямо на въезде в лес в порошок сотрут. Впрочем, не сомневаюсь, то же самое с малых лет вдалбливалось и Фанеции.
— И в результате Эльджета вообще воспитывалась какими-то гувернантками, служанкам – кем угодно, только не родными, — зло заключил Дальгондер. — Хотя отец, знай он о дочери, такого точно бы не допустил.
Стоя у окна своего нового жилища, Итель с тоской смотрела на светившееся в темноте окно покоев Дамреби. Единственное в двух мирах место, где она была по-настоящему счастлива. И куда больше не войдёт уже никогда.
Никогда... Это самое страшное слово в любом языке. Но именно оно теперь составляет основу её жизни. Точнее, бессмысленного существования. Он не простит
Поначалу она наивно поверила Лиссанту, что нужно выждать время, и всё изменится... Она выжидала – целых две недели. Две недели без него, две недели пустоты и одиночества – это практически вечность! Вчера попыталась поговорить с ним снова. Но ничего не изменилось.
Итель обмакнула перо в чернильницу и начала писать:
Она отложила перо. Перечитала. Потом смяла листок, бросила его в огонь в печи.
Взяла новый лист и написала лишь одну строчку:
Скорее всего, он сожжёт записку не читая. Но всё-таки Итель положила её на стол.
Вновь подошла к окну. Да что же он никак не ложится-то?!
Наконец в окне Дамреби погас свет. Выждав ещё с полчаса, Итель принялась одеваться. Незадолго до того, как сесть писать прощальную записку, она опоила сонным зельем часовых в башнях – твари сегодня никак не должны появиться.
Прихватив с собой кинжал и заранее припасённую верёвку, Итель осторожно выглянула из двери казармы. Вроде бы никого. Она поднялась на стену. Последний взгляд на окно его спальни... Спуститься вниз, привязав верёвку к зубцу, не составило особого труда.
А теперь на север – покуда хватит сил... Главное — уйти так далеко, чтобы уже не суметь вернуться.
— Я возвращаюсь в Бордгир, — объявил Элестайл по окончании ночного собрания. — И вы, — он посмотрел на Грэдиана с Лозвиллом, — отравляетесь со мной.
Братья лишь согласно кивнули. Что вампиры заберут их с собой, они знали давно.
— Мы будем по тебе скучать. Уже как-то привыкли к твоему присутствию здесь, — съязвил Лорго.
— Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, — в тон ему ответил Элестайл.
— И чего торопишься? Ты и отсюда весьма успешно держишь руку на пульсе Бордгира.
— Я бы даже сказал, на пульсе всего Альтерана, — усмехнулся Дальгондер.
