Виктор вылетел пулей, расслабляя по пути ворот. Адреналин стучал в виски: никогда ещё он не попадал в такую идиотскую ситуацию! И из-за чего? Глупости какие…
А с этими мыслями пришло бессилие и разом словно всю энергию выкачали, выпили через соломинку. Виктор волочил ноги к станции, поднимая ворот пальто, но от колкого ветра так и не скрылся. Премерзкая погода пробирала до костей и вроде даже издевалась.
Зато путешествие помогло привести в порядок мысли.
В цветочной лавочке под закрытие удалось купить букет эустом – нежных, прекрасных и таких ранимых. Молодой мужчина отчаянно скрывал из за пазухой от ветра. Когда пришло время, он положил их на немного подмёрзшую землю и отрицательно качнул головой:
– Он так и не занялся памятником. – Виктор поджал губы, лицезря намешанную вокруг свежей могилы грязь, – Прости, что с похорон не заходил… – и он рукавом пальто вытер забрызганный портрет Фелис Тефлисс, – Ба, – позвал он отрешённо, – Я, кажется, влюбился… по уши.
И с этими словами стало почти что легче: удалось выдохнуть эту мысль, но не освободиться от неё – больной, как будто постыдной. С признанием легче стало это принять.
– В малолетку. – Виктор наморщился, – Сиротку и воровку. – усмехнулся, – Ты была бы в восторге от неё. Но это заведомо крах по всем фронтах, хроническое «нельзя», родительское табу и прочее и прочее. – пришлось от смятения прикрыть глаза, а мысли так и метались в голове, словно ветер пробрался и туда и наводил свои бесчинства, – Ну до чего же дурак!
Фелис и при жизни умела слушать. Одно её умиротворённое ласковое молчание имело способность успокоить Виктора, а ласковая улыбка исцелить любые раны и снять боль. Удивительным образом смерть не забрала этот не признанный обществом дар: Виктору становилось легче, хотя озяб он до косточек. Он поделился с близким человеком тайной и чувствовал себя опустошённым, но это значило лишь то, что всегда повторяла бабушка: «не вешай нос, пустой стакан всегда можно заполнить тем, чем нравится. А вот полный вылить или выпить – сложнее и не всегда приятно».
– Пустой стакан. – хмыкнул Виктор, примеряя на себя образ и побрёл к станции.
Редкие фигуры серых горожан казались безликими. И самый безразличных из всех людей смотрел на него – о да, лицо его казалось холоднее октябрьского ветра.
– Где же ещё быть Виктору Дарму! Конечно! – протянул Кай Дарм, предвещая голосом сплошные неприятности, – И ты наверняка этот самый никчёмный Виктор думал, что побег удастся.
– Этот самый никчёмный Виктор – не узник крепости, не преступник, а студент на выходном. Совершеннолетний студент. Не больной, не инвалид, не мот или картёжник. – последнее слово он бросил нарочно колко, ведь картёжником был именно отец, – Пришёл этот Виктор к бабушке на могилу, хотел памятник посмотреть, а вот незадача – нет его. У бабушки был сберегательный счёт на чёрный день – каким и стал день её смерти – это оговаривалось в цели счёта. Денег там было и на проводы, и на прощание, и на памятник. Где памятник? Или так: деньги целы?
Отец побледнел и даже растерял слова от напора, но Виктор не стал давать ему времени опомниться:
– Отец, я был эгоистом и недооценил твою горечь от потери матери. – он сделал решительный шаг к отцу, прекрасно зная, что будет делать дальше, – Ты просто не мог весь этот месяц заниматься привычными делами: ведь это было время скорби и траура – какие памятники? И потому этим займусь я и прямо сейчас. Не трудить снимать наличные, – он протянул руку для рукопожатия, отец ответил чисто на автомате, но Виктор лишь перехватил его запястье и стремительно снял часы, – Думаю, часов на памятник хватит. Остальное добавлю.
– Ты совсем умом тронулся! – дёрнулся Кай, препятствуя, но сын держал крепок и справлялся с застёжкой успешно, – Это втрое дороже, чем я рассчитывал потратить!
– Где деньги? – уже тихо и без пафоса спросил Виктор, – Ты их проиграл, верно?
– Да куплю я этот чёртов памятник!
– Не надо чёртов. Надо такой, какой заслуживает твоя мать. Она была Примой императорского балета и легендой. Вот такой памятник надо. – спокойно проговаривал Виктор, кладя часы в карман, – Чтобы тебе было не позорно, когда мимо этой могилы пройдут твои партнёры. И твои часы стоят чуть больше того, что было на бабушкином счёте. А теперь купи цветы и иди положи на могилу. До Утёса я доберусь без твоей помощи. – фыркнул он напоследок и пошёл к кассе за билетом.
Мысли больше не метались.
Стакан начал наполнятся тем, чем должен. Хотя поздновато взрослеть в двадцать один год, однако лучше поздно, чем никогда.
Впервые в руках Виктора были не стопки книг, а стопки журналов и каталогов. Он вёл переписку со скульптором и портретистом, и, кажется, удачно. Даже пришлось слетать в Архарис целых два раза – всё официально: с отгулом из деканата, занесением в журнал отбытий, чтобы отец не подкопался. А ещё Виктор уже по привычке брал все чеки с печатями и отсылал отцу, отчитываясь по тратам.
