«Когда мы с Толей снимались в картине Александра Зархи „Двадцать шесть дней из жизни Достоевского“, где я играла Анну Сниткину, я была свидетелем таких сцен. В восемь утра он должен был уже сидеть на гриме, и молодая ассистентка просила: „Толенька — его все звали ‘Толенькой’ — вы не можете завтра приехать на электричке? Шофер отказывается везти вас так рано“. У меня глаза становились квадратными: как к ним пришла мысль гонять его из Люберец, где он тогда жил, своим ходом? А Толя сразу согласился, шепнув мне украдкой: „Жень, ты только Сане об этом не говори, он рассердится“. Кайдановский однажды рассвирепел, когда во время съемок в „Телохранителе“ один из статистов, который нес паланкин, подвернул ногу и помощник режиссера попросил Толю пройти пару шагов с паланкином. Толя покорно двинулся переодеваться, но разговор услышал Саша, бросился с кулаками на этого помощника и, если бы кто-то не вмешался, наверное, избил бы его здорово. А исполнитель главной роли готов был поработать статистом».
И внешне они были разительно непохожи: сутулый, худой, смущавшийся, заминавший взгляд Солоницын — и Кайдановский, с «железной» челюстью, «стальной выправкой хребта» и вызовом в глазах. И это сбивало.
«Многим казалось, что Саша Толе покровительствует, поддерживает его морально, но мало кто знал, что Кайдановский, казавшийся цельным, сильным, был более ранимым. Он страдал и искал душевного покоя, а Толя, наверное, оказался единственным, кто Сашу хорошо чувствовал и порой даже подыгрывал ему, от истинного великодушия и настоящей к нему любви. При всей Толиной неприспособленности к жизни и временами несомненном тремоло внутри, в нем были такое приятие всего и вся, такие поистине христианские доброта и открытость миру и людям, какие бывают только у человека с безграничной внутренней силой».
В «Сталкере» Тарковский «проделал эксперимент»: упомянутое тремоло Солоницына запрятал в цинизм модного писателя, которого тот играл, придав ему осанку и самоуверенность, а с Кайдановского сорвал маску стоика и скептика, обнажив его бескожесть и незащищенность. То есть расстановку сил, существовавшую между ними в жизни, перенес на экран — и это стало своего рода откровением. Но и в других работах Кайдановского изо всех дыр его невидимой «кольчуги» сквозят такие нежность и жар! Он во всех ролях выдавал себя и оттого постоянно искал выходы из своего актерского ремесла — в режиссуру, в музыку, в живопись.
А Солоницын разоблачения не боялся вовсе, подвергая себя самому большому испытанию художника: отдавать душу толпе. Смиренно и радостно раз и навсегда принял то, что он — шут, в самом высоком смысле слова. Божий шут.
В отличие от шекспировского Гамлета Солоницын, видимо, никогда не чувствовал себя игрушкой в руках Провидения, — скорее, любимым его творением. Но и это ощущал без высокомерия, а как сплошное «я должен», потому что талант накладывал ответственность.
