«Когда в съемках „Сталкера“ случился перерыв, группу отпустили на три дня в Москву, и в поезде Анатолий Алексеевич сказал мне: „Светлана, я хочу, чтобы ты посмотрела ‘Гамлета’ в ‘Ленкоме’“. Я пришла — и прорыдала весь спектакль: мне показалось, что Солоницын играет свою жизнь, жизнь человека, который протягивает людям руки, но мир его исторгает. Из театра я убежала, не зайдя к нему в гримерную: сама трагедия Шекспира, когда читала ее, не потрясла меня так, как этот Гамлет. Я шла зареванная, и вдруг моя тетя, которая была вместе со мной, говорит: „Послушай, не гони его. Это твой человек“.
Мы вернулись в Таллин. После поездки в Москву я взглянула на Солоницына другими глазами — глазами женщины. Однажды съемки остановили из-за проливного дождя, все сидели у открытой двери, смотрели на ливень и разговаривали. Я стала искать глазами Анатолия Алексеевича, и Николай Гринько, игравший Профессора, шепнул мне: „Ты зайди вот туда“ — и показал на темный коридор. Трясясь от страха, я шагнула в эту черноту, прошла немного — и увидела Солоницына, сидевшего за столом в узеньком закутке, где вдоль стены шла полка с тюбиками красок. При огоньке свечи он расписывал деревянную доску. Не ожидая, что кто-то появится в его „келье“, обернулся: „Ты пришла?“ — вскочил, сгреб меня в охапку и поцеловал. Это был наш первый поцелуй, спустя полгода после знакомства. Так получилось, что вскоре я позволила себе больше, чем собиралась, и у нас родился „сталкеренок“.
Анатолий Алексеевич уговаривал меня выйти за него замуж, но я сомневалась, что способна на такую колоссальную ответственность. Кем я была? Ветреной девчонкой двадцати двух лет, которая, однако, понимала, что, если соединять с этим человеком свою жизнь, надо вставать вокруг него со всех сторон и закрывать собой. К счастью, настоял на своем, и так мне было с ним радостно, несмотря ни на что! И к нему, когда мы стали жить вместе, пришло умиротворение, он так расплылся в жизни, распластался…»
И с Солоницыным произошли разительные перемены: бледное и худое лицо порозовело, щеки налились румянцем. Все это насторожило Тарковского, привыкшего к иному образу своего актера — человека, находящегося под ударом, невероятным напряжением сил удерживающего себя на грани.
