«Началось все с того, что, не поступив в театральное училище, я работала помощницей гримера на „Мосфильме“, и меня прикрепили к группе „Сталкера“. Войдя в первый день в гримерную, Анатолий Алексеевич бросил на меня заинтересованный взгляд. Ему накладывали грим, а он стрелял глазами в мою сторону… Стал вечерами напрашиваться ко мне в гостиничный номер, чайку попить, и тогда я просила подругу принять его, а сама залезала в шкаф и сидела там, пока он не уходил.
Известный актер — и я, никто, девчонка, на двадцать лет моложе… Я его избегала, а один случай едва не оттолкнул меня. Юная поклонница написала Солоницыну письмо, в котором рассуждала о жизни актеров, а он прочитал его перед всей группой. Меня задело, что он вынес на всеобщий суд мысли наивной девочки, на месте которой могла быть я. Увидев, что я замкнулась и не реагирую на его шутки, Анатолий Алексеевич испугался, посерел лицом. „Глупенькая! — воскликнул он, узнав, в чем дело. — Я ведь что хотел сказать? Люди думают, будто артисты живут шикарно, а я в отпуске последний раз был, когда в юности на заводе работал. Да тут не то что в Сочи, дома не отдохнешь…“»
По большому счету ему ничего не было нужно, кроме двух вещей — тишины и любви, ради третьей — возможности работать. «Только работа — спасенье, — писал в дневнике Солоницын. — Святая святых. Она оправдывает все — даже жизнь». Когда перед смертью он исповедовался, то на вопрос батюшки о грехах ответил: «Я забыл Бога». Может, потому, что как ушел в молодости с головой в собственное призвание, так больше ничему не принадлежал, и если там что-то не получалось, в воздухе пахло трагедией. Но теперь тишины и любви не было, значит, срывалось все. О его страданиях едва ли кто-то подозревал: Солоницын, пряча их на людях, производил впечатление человека легкого, а его слезы во время того послепремьерного застолья кто-то мог списать на выпитое.
«Чем больше я его узнавала, тем сильнее удивлялась разладу: актер, который в кино живет как рыба в воде, должен вроде в реальности быть махиной, но… Вне съемочной площадки я видела растерянного, неприкаянного и неухоженного человека, искавшего общения, как всякий, кто по горло сыт одиночеством. Он боялся, что закончатся съемки и ему некуда станет идти, не знал, что будет с ним завтра, не хотел этого „завтра“, бросался во все тяжкие, выпивал, и ничто не удерживало его на этом свете, даже любимая работа, которой он тоже словно загонял себя. Когда-то все это должно было кончиться…»
«Каждый иногда хочет высказаться, — писал Солоницын в дневнике, — вынуть из души все и успокоиться. …Особое испытываешь желание посоветоваться, проверить себя, когда приходят, как старые знакомые, простые мысли, уже посещавшие тебя. Как тяжело тогда быть одиноким».
