«Нет, Толя оставался общительным, живым. Дружил с Сашей Кайдановским, Лешей Ваниным, Мишей Кононовым, после съемок в картине Никиты Михалкова „Свой среди чужих, чужой среди своих“ — с Юрой Богатыревым. Если испытывал симпатию к человеку, открывался ему, ничего не пряча. Люди, с которыми он был откровенен, оказывались самыми разными, порой совсем неподходящими. Тарковский упрекал Толю: „Разве так можно!“ — то есть душу распахивать. И слышал в ответ: „Андрей Арсеньевич, не могу я по-другому“.
И друзья были, и вообще люди вокруг него. Роли постоянно предлагали. Но отношения с Ларисой у Толи разладились, расстались они. То, что опять один, что с обожаемой дочкой, Ларочкой, которой было лет восемь, теперь виделся нечасто, стало для него катастрофой. Он по натуре был глубокий семьянин, а началась неприкаянная жизнь, в сорок лет. Пытался заглушить тоску вином.
В этот момент Тарковский и предложил ему роль Гамлета в спектакле „Ленкома“. Я спрашивал Толю, видел ли он постановку с Высоцким на сцене „Таганки“. „Нет, не хочу смотреть: Володя в ‘Гамлете’ заразителен, а мы своего ‘Гамлета’ делаем“. У Высоцкого принц датский был клокочущим от ненависти и жажды мщения, у Тарковского и Толи он тоже пребывал в ужасе от того, что происходит вокруг, что „век вывихнут“. И вправить век было положено ему, но он не мог этого сделать. Он не мог быть убийцей, но убил, поэтому погибал сам. Идею спектакля мало кто понял, и после премьеры я видел недоумение даже на лицах умных, проницательных людей.
Близких друзей, тех, кто как раз все понял, Толя собрал, чтобы отметить премьеру, в своей комнатке „ленкомовского“ общежития. Я сразу заметил, что брат как будто не в себе. Выпив немного, он вдруг разрыдался, с ним началась истерика: „Я играл плохо!“ Мы принялись хором уверять: „Ты играл хорошо!“ — „Нет, я не успел как следует подготовиться!“
„Толенька, — обнял я его, — успокойся, все замечательно. Спектакль яркий, необычный. Я видел любимовского ‘Гамлета’, он прекрасен, но у вас все другое. Просто вы рассказали свое и рассказали очень талантливо“. Толя понемногу овладел собой, мы еще выпили, и вдруг он улыбнулся: „А все-таки Гамлета в Москве играю я“.
Но я понимал, что Толя, сорокалетний одинокий человек, оказавшийся в восьмиметровой комнатке напротив туалета, в общежитии, где бурлила молодая актерская жизнь, работал над ролью ночами, когда на несколько часов соседи затихали. Плакал он и потому, что семья разрушилась, что опять не было дома, не было своего театра и все в его жизни стало зыбким…»
