«Будучи студенткой театрального училища, я участвовала в спектакле „Власть тьмы“ по пьесе Льва Толстого, поставленном Борисом Равенских в Малом театре. Заняты там были все актеры. Михаил Жаров в какой-то момент вынужден был отказаться играть Митрича, тогда Равенских ввел Романа. Борис Иванович пришел на спектакль, сел в „царскую“ ложу. Относился к актерам строго, лучшей похвалой из его уст считали, когда на репетиции, продув микрофон, бормотал недовольно: „Нет, он ничего не может“. Человек радовался: хотя бы отметил!
И вот спектакль подходит к концу, финал, на сцене — масса народу. Виталий Доронин произносит: „Каяться хочу!“ Величественная пауза, после которой обычно идут долгие аплодисменты, но в ту секунду, когда они еще не раздались, из центральной ложи, поверх зрительного зала громко прозвучал голос Равенских: „Роман, браво!“».
«Актерам нравилось, если Роман присутствовал в зале на прогоне чьего-то спектакля. Огромный, он сидел с краю, выставив ноги в проход. Все ждали его реакции. И либо раздавался басовитый хохот на весь театр, либо слышалось раздраженное: „Какая гадость, когда это кончится?“ А то перед следующим действием тянул недовольно: „Опя-ать иду-ут!“
Он все время брал кого-то под крыло, заступался, если человека обижали. Меня по-дружески опекал. Гастролировали мы по Северному Кавказу, лето, жара под пятьдесят градусов. Занавесок в номере, где я жила с одной актрисой, не было, а под окном находился козырек над входом, залитый битумом. Духота и вонь стояли в комнате! Чтобы выжить, я решила загородить оконный проем трюмо. Передвинули его с моей напарницей, оно почти закрыло „дыру“, но уголок зеркала треснул. Когда мы покидали гостиницу, администрация потребовала оплатить ущерб. Роман уже сидел в автобусе, но заметил, что мы с соседкой долго не идем. Вышел и спас нас от гостиничных служащих.
Свое мнение он высказывал открыто. Ходил в театре на политзанятия, садился в середину первого ряда и комментировал».
