А когда по незнанию кто-то включал магнитофон, то там вместо юмахо-юмасо Валера Валериным голосом Валере МППСС читает во всю громкость. Это чтоб не терять квалификацию и отовсюду слышно было в квартире и чтоб мозг зря не простаивал, пока пельмени себе варишь или чего посложнее (например, яичницу) готовишь.
И если ему не нравилось бывать дома, то, значит, нравилось ему бывать на корабле, потому что других мест пребывания наука для отечественных подводников и не придумала.
А уж на корабле Валера и расцветал во всю свою красу. Прямо оживал, как карп, которого несли с рынка в пакете и он почти заснул, а потом принесли да и выпустили в ванную, детишкам на потеху, и вот оно чудо: глазки сразу заблестели, плавнички зашевелились и гибкость в тельце вернулась – сразу видно, что попал в свою среду. И корабль Валеру тоже любил, чувствовал, что к нему со всей душой, и платил тем же. Да, звучит так себе, но когда в гиропосту Валера здоровался с гирокомпасом (размером примерно с комнату): «Ну что, компасик, крутишься? Жужжишь? Жужжи, жужжи, родимый!» – то тот и жужжать начинал по-другому, веселее, что ли. И лампочки в штурманской светили теплее, и невязки вязались охотнее, и прокладчик курсы сам бы прокладывал, если бы его Валера о том попросил и вручил ему в луч карандаш.
А в море, да еще когда шторм! Видели бы вы Валеру! Один на мостике стоял и улыбался от уха до уха, а иногда даже и пел, так ему нравилась разгульная стихия («Еб твою мать, Валера, ты опять на мостике? Где смена твоя? Пусть тут блюет, сколько можно торчать на мостике самому!»), и он в ней чувствовал себя как дома. Ну так бывает, когда человек и на балу вроде хорошо коленца выкидывает, и в походе неплох, и в преферансе шутки шутит и висты в уме пишет, но вот ты видишь его, наконец, в ситуации, когда он преображается, оживает и загорается, и понимаешь, что вот она – его родная стихия, а все остальное лишь пыль и ожидание.
Бывало, выползешь наружу из теплого внутри, ну там, знаете, ощутить себя моряком, а не землеройкой в хоть и железной, но довольно комфортной норе (а чего: светло, тепло и приятно покачивает). А там, мать моя, что творится: неожиданные амплитуды на зависть святому Виту, курбеты всякие. Оттуда дует, там сифонит, здесь брызгает, сверху свищет и льет, со всех сторон заливает. На губах сразу соль, в голове: «И чего я в тапочках выперся». Холодно, скользко, рулевой за ручку руля держится, чтоб не упасть, старпом в уголке у переговорных забился и только глазами наружу вращает. Темень все это обильно покрывает, и кричит кто-то с задворок ходового мостика:
– Абля! Кроты повылуплялись! На свободу тянет из своих подземелий?! К нам, к покорителям стихий! Ишь ты, дрозофилы, стоят там, трясутся! Сюда лезьте, не ссыте! Полюбуйтесь на мать-природу, вот она ррразтак ее! Неужель не верите, что одной рррракетою я Гонконг с их триппером к черту сокррррушу! (Это он уже поет.)
Тихонечко носик наверх высунешь, а там ну кто же еще, – Валерон. Шапка на затылке, капюшон на спине и полный воды, тулуп расстегнут на груди, белый шарф, с ушей вода капает, рожа красная, мокрая, а он поет. От воды захлебывается, но довольный, как Чубайс после приватизации.
– Позовите наверх санитаров, – шепчет старпом, – я его боюсь. Как он справку-то у психиатра получает, не знаете? Запугивает?
Валера не сразу был у нас в экипаже – его прикомандировали как-то на выход в море, да так он и остался. Не все, как ни странно, хотели служить на полумертвых кораблях, некоторым маньякам прямо нравилось в ходовых экипажах, что считалось одновременно и нормальным и нет. Профессиональный моряк – он всегда немного ненормальный с точки зрения обывателя, всегда немного повернут и не может объяснить, почему его так тянет туда, куда нормальных людей без угроз и не загнать. А просишь объяснить – мычит только в ответ: громких слов типа «призвание», «долг» и «миссия» стесняется.
Ну, максимум про романтику что-то скажет.
