Кралечкин заслонил своей фигурой моих небесных братьев Эосфора и Геспера. Он принял меня за какого-то человека, которого вышел встречать, за человека, который приехал на Московский вокзала ночным поездом «Москва—Петербург». Он назвал меня по имени – моим именем! Петербург был горазд до странностей с первого моего шага, поэтому я не удивился. В разных частях света довольно часто меня принимали за кого-то другого. Мне просто было любопытно узнать о жизни и приключениях своих двойников, блуждающих во времени, поэтому внимательно выслушивал россказни разных людей, принимавших меня за своих знакомых <нрзб>… Эти истории с двойниками я стал записывать.
В прошлом я был моряк дальнего плавания, и где только черт меня не носил, всюду меня узнавали! Я не спешил разоблачаться. Он сунул вялую руку для рукопожатия, уныло потащил меня за собой. Я последовал за ним, как тень, играющая роль его новоявленного гостя. Мне всё равно некуда было податься в этот утренний час. По пути он болтал какую-то чепуху про свой писательский быт:
– Я живу без-бытно, живу бедно, сам я болен, пенсия шесть тысяч, пью святую воду из монастыря, заряжаю её иконами, обставлю банку с водой иконками и заряжаю и лечу радикулит… Пусть я некрасивый, хворый и плешивый, но душа, как сон, – пропел он тенорком и перешёл на сердито-жалобную прозу. – Кларэнс еще спит, наверное. Иду с ночной смены, сторожу одну контору сутки через трое, с семи до семи, платят ничего так, прибавка к пенсии… Вчера купил свиные копыта у метро, дешево, повезло, с ними пошел на работу, а сегодня будем варить холодец…
Я решил не воспринимать чудачества этого города за нелепости. Пусть они будут его родовыми особенностями. В конце концов, я тоже стал фигурой в петербургской шпалере русской литературы, изображающей чудаков, подобно Кралечкину.
Геометрическими путями в редеющей тьме мы шли, как тени. Перешли на жёлтый свет светофора. Нырнули в подворотню, постояли бессмысленно у круглосуточного магазина эротических товаров «Эрата». Из магазина вышел продавец, покурить. Он пригласил посмотреть. Кралечкин поблагодарил. У парадной дома Кралечкина на асфальте белели буквы. «Киса, я тебя люблю. Будь моею навсегда!» Поднялись на лифте на седьмой этаж, на пороге нас встретило грозное урчание двух тощих собак…
…Нет ничего необычного в том, чтобы встретить в городе юродивого. Особенно после того, когда альтернативно одарённых людей выпустили из закрытых учреждений в свободное плавание, как теплоход «Любовь Орлова», болтающийся ныне где-то у берегов Гренландии.
Я спросил, не знает ли любезный чародей Николенька, где могила поэта Михаила Кузмина? Юродивому Николеньке очень понравилось, что я назвал его чародеем, поскольку чаще всего в свой адрес слышал другие слова: «дурачок», «бомж», «урод», «уёбок», «сгинь несчастный», «отвали», «пшёл нах»…
– Там, где розы лежат омертвелые, – пропел польщённый моим обращением юродивый.
Он бережно взял меня за руку и повёл мелким шагом между надгробий.
– Как грустно! Все жили, жили – и все умерли. Живых не осталось. Что ж они все лежат здесь в овраге сыром, будто второразрядные мертвяки? От них только беды ждать, заморозков летних…
В деревьях веселились птицы, перекликаясь друг с другом, радуясь весеннему солнцу. Кладбищенский пёс на цепи у своей будки проследил за нами сочувственными черными глазами. В скошенных устах Николеньки ожили неповоротливые гекзаметры:
– Вот ночь в зеркальных створках меркнет, как недотёпа-телевизор: стекает сперма по ноге, но кто её просил про Бога прочитать у Витгенштейна? Один язык язычет в голове трактат ужасный…
Николенька с любопытством наблюдал, как я вынимал из сумки округлый аквариум с несколькими встревоженными форелями числом три, как ставил его на вросшую в землю чёрную узкую плиту с именем поэта Михаила Кузмина. Одна форель, любопытная, выпрыгнула из аквариума на надгробную плиту. Форель открывала рот, будто кого-то звала на помощь, шлёпала хвостом, будто кого-то хотела разбудить. Николенька склонился над форелью.
– Самая большая рыба водится на Севере. Мой папа жарил-жарил одну, а когда уехал, оставил другу жарить, – сказал Николенька, поправляя волосы, как будто они у него длинные.
– Нет, это была не рыба, Николенька, это была блядь, – сказал я. – А эта форель – рыба-философ. Она выпрыгнула из потока всеобщих идей реки Гераклита, чтобы познать этот мир, какой он ни есть на самом деле.
– Бг, дбл, бл, – нежно пробубнил Николенька над каждой рыбкой её имя, запуская выпрыгнувшую форель в аквариум.