Любовь, страсть, пьянящая свобода бедности вдруг отменила Смутные времена. «Твой образ чистый, светлый и высокий передо мной во сне и наяву стоит как оправдание эпохи, в которой я теперь тобой живу».
Он спешил выплеснуть свою потаённую сексуальность, задавленную внутренним цензором. Кралечкин боялся, что завтра захлопнутся все двери и шлюзы на щеколды и засовы, поскольку догадывался пророчески, что либертрианской эпоха «кулачного права свободы» закончится, как только будут разворованы и приватизированы советские богатства, недра, заводы и фабрики, вспыхнут олигархические войны, и первым признаком заката станут гонения на обездоленных селенитов-урнингов. «Подождите, – говорил Кралечкин пророчески-угрожающе, – вас еще погонят поганой метлой, пыль будет стоять столбом над Невским! А пока они воруют, вам позволено всё! Грешите! Хватайте глотками воздух, воруйте воздух! На этой уловке, – просыпался в Кралечкине марксист-ленинец, мутирующий в социал-дарвиниста, – они делают свои подлые делишки! А вы сосите архипа-лысого!»
И какая подлость! Приедет Евгенислав Цветиков, званый гость, сексуальный авантюрист, и все разрушит, все стариковское хрупкое счастье, отпущенное, как щепотка аттической соли: «Береги меня, мой Кларэнс. Мне недолго жить осталось!»
Настали долгожданные дни, когда стихи его, струящиеся запоздалым молодым бесстыжеством, были собраны в лирическую книгу «Дурная компания». В неё вошло всё, к чему он, казалось, восходил сердцем, желая беспочвенного существования, позднее станет поводом для раскаяния.
Он намеренно не внимал расхожей истине летописца села Горюхина (выписанной в дневник) о том, что «человек, не повинующийся законам рассудка и привыкший следовать внушениям страстей, часто заблуждается и подвергает себя позднему раскаянию». Ну, так что ж! Пора было бы стать плохим мальчиком на старости лет, пора разбить раковину тщедушия, вынуть сердце, отдаться на волю безрассудства и позорной страсти. Ап, и вниз головой…Бряк!
За счет пожертвований поклонников книжка была изданы в вольной типографии. В кафе «Бродячая собака» устроили поэтический концерт. Пришли незнакомые. Кралечкин читал хорошо, убедительно. Ему подыгрывали и скрипочка и рояль. Кто-то сочинил песенный цикл на его стихи, тоже исполнил, так сказать, «с дрожементом». Кто-то из выступающих поклонников находил, что в Кралечкиных лирических произведениях, смелых, невинно-порочных, сочетается «нежность Апулея с игривостью Парни».
Вечер прошёл в каком-то тумане и в хмельном веселии. Хотелось продолжения. Захотелось бражничать, захотелось блудить, блудить, блудить в белых ночах Северной Пальмиры – чтоб не говорили досужие голоса, что он человек без нутра. Болезнь среднего возраста миновала. Как речку Суйду он перепрыгнул этот пресловутый возраст, когда мужчина легко уязвим и легкораним. Казалось, что будущее, напялив маскарадную маску, улыбается ему издали, манит пальчиком в царство коммунизма.
…А вот он и посрамил обидные слова Дмитрия Евгеньевича Максимова, говорившего ему пристрастно: «У вас, Мишенька, нет причины для поэзии». Накануне Нового года, Миша наведался к преподавателю в гости, чтобы побеседовать на дипломную тему. Он сидел в зелёном свитере на старческом кресле, которое помнило изгибы тела Ахматовой, и хлопал пушистыми ресницами, прикрывая голубые глаза от смущения. «Они сами лезут, Дмитрий Евгеньевич! – оправдывался безусый Миша. – Прут!»
«То, что стихи сами лезут вам в голову, еще не причина для того, чтобы не работать над дипломом. Вы должны быть с усами! Вы, молодой человек, слишком пристрастны к объекту вашего исследования. Геолог, вот, тоже может любить землю, горы, скалы, породы, и вынужден таскать камни в рюкзаке, надрываться, но должен их раскалывать. А вы носитесь со своей Ахматовой, как с фарфоровой эротоманской статуэткой Константина Сомова. Так в науке не годится, дитя моё. Бросьте её, разбейте вдребезги этот ваш фарфоровый образ, который вы придумали в своей голове! А потом изучайте эту самую вашу эволюцию образа по обломкам и осколкам. Да-да! Шибаните об стенку ваши фарфоровые образы!»
Такого «кощунства» Миша никак не ожидал от профессора. Чувствуя себя ничтожеством, хотел превратиться в синюю снежную пыль декабря и падать прохожим под ноги, чтоб его топтали калошами фабрики «Красный треугольник». Весельчак в коридорах ЛГУ, он готов был разрыдаться от смертельного приговора своего профессора. Навстречу ему вдоль обледенелой Невы на Петроградской стороне шёл Дед Мороз с золотой аппликацией цифр 1969 на подоле его красного в блёстках халата. «Nel mezzo del cammin di nostra vita…» – произнёс коммунистический Дед Мороз. Мише еще далеко было до середины пути, ему трудно было понять: о какой причине шла речь в устах уважаемого блоковеда? «В науке или в поэзии ищите не тему, не предмет, ищите, молодой человек, в себе личность. Вот что есть причина всего!»