Этот светлый, чистый, меланхоличный, ностальгический сон в зелёной патине старины, как найденная на земле старинная монетка, приснился Михаилу Кралечкину в канун его дня рождения, который он собирался отмечать в первую апрельскую субботу.
Он ждал гостей: Евгенислава Цветикова с его любовными узлами, завязанными туго, которые он хотел бы развязать да впутывался в новые эротические узлы и узелки, и девственную Мелхолу Давидовну с её цепкой памятью и тщетным тщеславием и литературными потугами выковать для себя что-нибудь железное, нерукотворное…
А более никого не ждал, звонок разве что от друга, потерянного в пространстве лет, с которым водил знакомство с 1975 года… «Ау, Сергунька! Жду от тебя писем счастья. Если найдёшь сочинение про счастье, принеси его в воскресенье, к часам 10 вечера. Я чувствую, меня влечёт к той могиле, которая зовётся одиночеством. Помнишь, у Тургенева есть стихотворение в прозе о могиле, которая преследует человека по пятам. После Москвы я как-то сломался. Не надо ездить было по местам старых воспоминаний, а поехал, ну и попался. Милый мой Серж! Я чувствовал там так остро, так болезненно свою пережитую молодость. Друзья, лучшие из которых уже нет на свете, но дома, улицы так постоянно и мучительно напоминают о них. А новые друзья, Сашка, которого ты знаешь, и его круг, это молодое и довольное собой офицерство. С ними хорошо пить чуть разбавленный спирт, играть в «кинга», но разве могут они понять мою верленовскую тоску, мою ненависть к настоящему времени. Москва сыта, довольна собой, озабочена обделыванием разного рода бизнесов, одним словом, Москва вполне буржуазна… Дорогой Серж, ты уехал, а я ещё более утвердился в своем одиночестве, для утешения взял себе собаку. Я предоставлен себе и своему таланту, написал большую статью для журнала «Смена», используя твои мыслишки, готовлю программу на радио «Продлись, продлись, очарованье…», слушай через неделю в 16 часов, 30 ноября. Служи хорошо, но не упорствуй. Мой дорогой Серж! Мне тебя не хватает. Я повздорил с начальством, меня отчислили от аспирантуры, диссертация так и осталась ненаписанной. С горя я начал перестановку в своей комнате, освободилось больше места для предполагаемых танцев. Очень хочу встретить ночь на 9 апреля, когда мне стукнет 30 большим шумом и весельем. Время ужасно, потому что пожирает плоть и бессильно против духа…»
…Ну, конечно, рядом будет суетиться, подавать, наливать, шутить, любезничать подкидыш, подобранный в подворотне, беспризорник плюшевый клишоногий Кравчик, Маленький Мук.
Авось ещё кто-нибудь откликнется из именитых знакомцев, также надеялся на звонок от издательства, где вышла его книжка об Акуме за деньги, на которые раскошелился папа ради писательской славы сына. Непременно они затеют о ней литературный разговор, будут разгадывать любовные ребусы поэтических строф.
У каждого будет свой личный резон толковать тайнопись так или иначе, ведь речь скрывает смыслы. А какой у неё был цвет глаз? Синий, голубой? Ну, как же всегда один и тот же до глубокой старости: «И очей моих синий пожар».
Его сознание не отдавало ему отчёта в том, что эти два персонажа – Евгенислав и Мелхола – были приглашены им в разное время, в разные годы его жизни, однако сейчас ему представлялось, что они вместе войдут в большую залу с окнами на восток, с радостной гортензией на подоконнике. Этот цветок первым озарялся лучами северного солнца.
Сознание продолжало свои игры, меняя по ходу правила. Михаилу Кралечкину представлялось, как они рассядутся в старые кресла, какие были в моде в семидесятых годах, лицом к финской стенке из той же эпохи, тёмной полировки, заставленной книгами и хрусталём у круглого стола с белой скатертью, сохранившейся от бабушки. Кроме того от неё также осталось слово «ономнясь» в его лексиконе. Мамы уже нет, папы тоже нет. Они будут присутствовать цветными семейными фотографиями на стене…
В доме будет прибрано. Оборванные с карниза шторы будут зацеплены на все прищепки, а не как сейчас; будет сметена пыль на стеллажах, на паркете, под кроватью, на стопках его нераспечатанных, изданных двадцать пять лет назад книг и погрызенных собаками; хорошо бы обновить обои на стенах хотя бы в одной комнате, а то висят, ободранные, еще мама клеила, бурча: «В жилищах наших мы тут живём умно и некрасиво»… В шкафу пожирали пожитки микрочешуекрылые сильфиды.
«Стыдно живём», – пробурчал он в укор небесным покровителям, оглядывая срам запущенной квартиры с ободранными обоями в мышиный горошек, рваным линолеумом в прихожей, сломанным унитазом, изодранными книгами в стопках на полу ни кому ненужными, напрасными трудами… «Если бы собрать всю пыль в доме, под кроватью, на серванте, в шкафах, весь посмертный прах, весь его страх, трепет и бред мозга… Собрать бы да слепить из неё «золотую розу» повести длинною в жизнь… Если бы Господь дал еще одно мгновение, то подоспело бы спасение…» – мечталось Кралечкину, потирающему нога о ногу, чтобы согреть конечности.