Потом ему приснилось, что за ним пришел генералиссимус Сталин, будто сошедший из репродукции в журнале «Огонёк», в стоптанных скрипящих хромовых сапогах без единой пылинки. Они шли по брусчатке Красной площади, ножка мальчика была меньше булыжника, на который он старался наступить так, чтобы не выйти за его границы. У кремлёвской стены поклонились Розалии Залкинд, демону русской революции Миша отражался в сапогах генералиссимуса, в зеркале. Иосиф Виссарионович Сталин бережно взял Мишу за руку и привёл в мавзолей. Там было прохладно и темно. Бледный свет, адали агрубь, полз по стенам. Иосиф Виссарионович включил ночник. Он загорелся в форме синего лотоса – как у Миши в детской комнате. Этот ночник напоминал ему экзотического, тропического паука. Казалось, что он шевелился, когда напряжение падало, а лампа неуверенно мигала, пыхтела, тужилась.
Сталин убаюкивал Мишу на холодном ложе из синего бархата, мурлыча под нос романс на стихи Ковалевского: «Она не забудет, придёт, приголубит, обнимет, навеки полюбит, и брачный свой тяжкий наденет венец…»
Мише представлялась скромная тихая девушка в белом чепце с дымящейся чашкой горячего шоколада на подносе.
Сталин стал читать вслух любимую книжку Мишиного папы под названием «Шоколад» некоего Тарасова-Родионова, которая лежала на прикроватной казарменной тумбочке:
«Смутною серенькой сеткой в открывшийся глаз плеснулась опять мутно-яркая тайна. И нервная дрожь заструилась по зябкому телу, и ноет в мурашках нога. Но сразу внезапно резнуло по сердцу, и все стало дико-понятным: узкая жесткая лавка, сползшее меховое манто, муфта вместо подушки и глухая тишина, нарушаемая чьими-то непривычными всхрапами и всхлипами. Да где-то за стенкой уныло тинькала, падая в таз, редкая капелька, должно быть воды. И стало жутко-жутко и снова захотелось во сне горько плакать». ………………………………………………………………
– У меня не будут вынимать мозг, – всхлипывая, спросил Мишенька. – Что ж я теперь мертвяк?
В глазах его стояли лужи из слёз.
– Ну, что ты, малыш, спи, давай. Зачем нам твой мозг, он еще маленький, как у мышонка. Кому он будет нужен, такой маленький мозг?!
Иосиф Виссарионович сомкнул толстые пальцы в доброжелательный знак «Okey» и глянул сквозь него своим карим проницательным глазом, словно в воображаемый окуляр Левенгук.
– А если придёт самозванец?
– Если придёт самозванец, то мы его арестуем тотчас, на то у нас есть часовой, не бойся.
Миша утёр слёзы, маргаритки духовные.
– А на что похож мой мозг?
– На грецкий орех, что грызёт белочка… Грызёт-грызёт, разгрызть не может, крепкий орешек.
Иосиф Виссарионович укрыл мальчика синим байковым солдатским одеялом.
– Спи, давай, защитник отечества.
( «Der Vorhang fällt, das Stück ist aus», – скажет здесь проницательный читатель, кивая на философскую тень Людвига Витгенштейна, выходящего из трамвая у Волкового кладбища).
…Миша Кралечкин намертво уснул, словно куколка мотылька в склянке в руках юного энтомолога-любителя Мау Линя, взращивающего для себя это крылатое чудо из чудес, это бархатное чешуекрылое великолепие, эту трепетную радость для восторженных глаз будущего спасителя мира от озоновых дыр и нефтяных пятен, как нагадала ему вокзальная цыганка. Мау Линь смотрит на своё сокровище в стеклянной банке, потом смотрит в окно на Крестовоздвиженский казачий собор, ожидая чудо превращения…
Мише снилось чаромутие, снилось чудодействие: над ним нежно и трепетно колдовал Мау Линь, наблюдая изо дня в день за биологической метаморфозой куколки – так автор этого романа присматривает за метемпсихозом своего персонажа-голема. Бог знает, что за чудо-юдо может выпорхнуть однажды из-под его упругого скрипучего пера, выпавшего из крыла ворона!
…Кралечкин прилёг в ожидании, когда Мау Линь подъедет за ним на своем новеньком юрком «Жигулёнке», купленном по госпрограмме «сдай старый автомобиль – купи новый взамен со скидкой», чтобы отвезти его со всем скарбом и собаками в деревню, на приволье – на весну, лето, осень…
«Скорей бы уж!» – вздыхал он в своём последнем сне…
А когда Мау Линь подъехал, а подъехал с жалобной детдомовской музыкой «Стекловаты», ноющей из магнитофона, то вид его казался недовольным и сердитым, как у пушкинского извозчика Петра Пурчука. «Ну что, Пурчук! Что случилось с твоим жигулявым «Ё-моё-mobile»? Мой дружок, что? Опять Пурчук?» – подтрунивал над ним Кралечкин, будучи в духе расположения к сезонной перемене мест. Упрямилась «каурая кобылица Анфисушка», не хотела отечественная машина поддать газа, не хотела ускориться по госпрограмме, глохла на полпути и, как назло, не было ни «пускача», ни кривого стартера, да заклинивала дверца автомобиля. «Оглоблей бы как дал!» – бесился Мау Линь. Он вынужден был хлопать со всей силы, чтобы дверца закрылась. Кралечкин проснулся от этого звука, похожего на выстрел из жигана. Сквозняк в комнате хлопал форточкой.
«Жигуль – вечная тачка, купишь – хуй прода-а-а-а-шь!»