Как раз с уроком физкультуры случилась очередная пятничная беда (по пятницам случалась беда), когда опять все добрые начинания пошли наперекосяк, «сикось-накось». Пятёрка по алгебре, радость от неё, его редкое самодовольство – всё это было испорчено бездумной выходкой одноклассников, ни с того ни с сего решивших сбежать домой с последнего урока физкультуры. Мише не понравилась эта шкодливая затея. Не хотелось нарываться на конфликт с учителем, получать очередной выговор в школьном дневнике, объясняться с матерью, с которой он стал ладить в отсутствие отца. К тому же машина в этот час не подъезжала, чтобы довести до дома. Пришлось бы идти буераками, цепляя репейник и проваливаясь в грязь. Какими-то хилыми увещеваниями он еще смог держать класс от побега на полчаса, говорил, что это подло, что это не по-комсомольски. Рот Жени Шлеина перекосило от ухмылки, усики вздёрнулись, глаза налились синевой. Марианская впадина. Он подскочил к Мишке, который сидел за партой с откинутой крышкой, навис над ним озлобленным лицом. Это лицо вдруг преобразилось в лик древнегреческого героя, или самого бога, который снизошёл до того, чтобы выплеснуть на робкого и застенчивого Мишку свой божественный гнев как удар судьбы. Противостояние самого рослого мальчика с самым тщедушным мальчиком в этот момент представилось Мишке каким-то драматургическим приёмом, придуманным неведомым автором плохонькой пьесы его жизни. Мишка, увлекаемый невидимой таинственной тягой, будто магнитом, приподнялся со скамьи, принимая вызов сильного товарища. Другие школьники так и подумали, что сейчас начнётся схватка, и невольно расступились, давая место для яростной стычки двух приятелей по парте. Не было страха получить в лицо кулаком, а также не было желания сразиться. Его чувства застыли наледью на стекле, словно он получил укол анестезии в кабинете зубного врача. Руки его не сжались в кулаки, мышцы лица не напряглись в сладком предчувствии удара в челюсть. Покорность и слабость охватила тело Мишки, колени его задрожали, но не от страха, нет, а от желания получить кулаком в лицо от Женьки. Нет, это было желание сладостной кары ни с чем несравнимой, даже с отцовским подзатыльником. Поцелуй кулаком прямо в челюсть! Поцелуй греческого бога! Вот что он возжелал. Удар настиг его молниеносно. В глазах Мишки потемнело от счастья. Из внезапной темноты брызнули искры. Даже запахло кварцем, будто в темноте ударяли камешек о камешек, чтобы прикурить брошенный окурок. Все сбежали с урока, Мишка остался в классе один со своей отверженностью и горящей от удара челюстью. Отдышавшись, Мишка медленно, как бы обдумывая оправдание, отправился в кабинет директора, чтобы якобы взять на себя вину за срыв урока физкультуры. От сердцебиения дрожала белая рубаха с комсомольским значком, который царапал его грудь заколкой. Объяснения его выглядели неправдоподобными: то ли предал, то ли выдал, то ли принял вину на себя. «Я ляпнул, а давайте сбежим с физкультуры, а потом стал отговаривать, но меня не слушали, и все сбежали…» Директор выслушал и велел идти. На следующий день ребята и девчата объявили ему бойкот. А ведь с ними еще целый год учиться! Никто не разговаривал с ним, он стал пустым местом в классе. Пустое место – из него он выкарабкивался всю жизнь.
Когда все-таки узнали от директора, что Мишка попытался взять ответственность за срыв урока на себя, Женя Шлеин вдруг переменил к нему своё отношение и стал его заступником перед теми ребятами, которые хотели продолжать бойкот. «Ну почему медаль за отвагу дают, а медали за муки совести нет?» – хныкал Мишка, полагая, что возможно вознаграждения за его сумбурные юношеские муки. Этот день еще запомнился тревожным известием: по радио сообщили об освобождении генерального секретаря Никиты Сергеевича Хрущёва с главного поста страны по состоянию здоровья. Да, горька остылой жизни чаша, шептал заледеневшими губами Мишка. Всё равно, душевной близости уже не искал ни с кем. Одиноко стоял на дороге в ожидании дежурной машины, не зная ни любви заветной, ни дружбы сладкой. Его тело продувал холодный северный ветер. Одиноко ехал средь бурь пустынных на жёсткой скамье, клюя носом в окно, на котором мысленно писал жалкие буковки своего дневника о том, как сердцу тяжко и как душа тоскует по дружбе. По два часа поездки в обе стороны, плюс время ожидания – так впустую тратилось драгоценная юность, шёл семнадцатый год жизни, её однообразного течения, пусть недолгого, но как с ней справиться – храбростью или усердием – он не знал, не было ни одной подсказки, ни от кого. Папа, мама безучастны…
Жизнь пасмурна, томится юность в глуши. К чему его глубокие познания? Ради успеха? Зачем одинокий героизм во имя славы, чей свет никого не озарит, не осчастливит? Какая прибыль от гения? Отчуждение от мира начиналось с этого внутреннего отшельничества на этой узловой станции Исакогорка, затерянной на севере диком в таёжной пустоши.