Учёба и репетиции прервались двухнедельной поездкой в колхоз на сбор урожая: то картошки, то брюквы. Жили в бараках, ходили в поле, месили сапогами землю, собирали овощи. Сдружиться удалось только с парой мальчиков из класса. Женя Шлеин был ближе всего. В друзья к нему не навязывался, но тянулся к нему невольно. С другими ребятами не сближался. Просто остерегался. Несхожие интересы, отталкивала грубость и пошлость. По рукам у мальчиков ходили похабные стихи Есенина, но с Мишей никто не делился сомнительным творчеством народного любимца. Стишки передавали из уст в уста на картофельном поле. Уважения такого, как на родине в Ижорах, ему не оказывалось. Не заслуживал, как говорится, не вписался в круг. Он прилагал усилия, чтобы привлечь внимание к себе. На обратном пути, в автобусе стали рождаться какие-то ломаные строки, пока бессвязные, но на высокопарной ноте, под ахматовским влиянием: «Была ты жертвой, ангелом эпохи… твои стихи в часы душевных мук всегда со мной». Он примеривал на себя роль жертвы. Это нравилось ему. Жалость к себе была сладкой, но не трагичной. Начались школьные старания. А по пятницам случались как всегда ожидаемые несчастья. Возобновились репетиции «Маскарада». Слова доктора Вернера не запоминались, мизансцены не строились, роли не клеились, пистолет не стрелял. На вечере, посвящённому 150-летию со дня рождения Михаила Юрьевича Лермонтова, аспиду русской литературы, каким мог быть и сам Миша, ему, в конце концов, удалось преодолеть природное смущение. Он взвинтился, набрался храбрости, вышел на сцену в белых обтягивающих рейтузах, не помня себя, поначалу испугался своего голоса в конце гулкого школьного коридора, но понемногу вошёл в образ Арбенина, и даже понравился себе самому, чувствуя поддержку в глазах школьного режиссёра, любимой учительницы литературы Веры Николаевны. Она не была красивой женщиной, голос визгливый, волосы копной на голове, как разворованный стог сена, щуплые глаза, длинный нос, кончик его раздваивался и напоминал ему попку. Однако следующая сценка едва не провалилась из-за пистолетов. Они опять не стреляли. И то обстоятельство, что у его партнёра по сцене, игравшего Вернера, получалось хуже, чем у него, внушало Мише уверенности в своих силах, в своих дарованиях. За участие его наградили юбилейным томиком «Лирика» М. Лермонтов. 1814—1964, с гравюрами, но, к его сожалению, без портрета и без комментариев, которые любил читать в книгах, сопоставляя с комментариями в других книгах.
Он гнал прочь уныние, решил плюнуть на всё и быть как все остальные, впадал в беспричинное веселье, дурачился наравне с другими. Однажды запустил кедом в Женьку, тот увернулся, и пыльный кед, вылетевший из рук Мишки, попал в грудь директора, в тот самый миг заглянувшего на шум в класс. Директор молча стряхнул с лацкана отпечаток кеда. Этим пренебрежительным жестом не ограничилось. Миша схлопотал выговор в дневнике: «Обратите внимание на поведение сына». А в довершение всего этого безобразия позабыл злополучные кеды в школе, и вспомнил о них только в машине, на обратном пути домой. Эта мысль об утрате буквально прожгла его сознание, словно паяльником, которым орудовал на уроках труда по пирографии, выжигая портрет юного Лермонтова, перенесённого из репродукции в журнале «Огонёк». И, конечно же, мои кеды непременно упрут, упрут какие-нибудь босяки или уборщица, сверлила мозг Мишки брезгливая и досадливая мысль. Всё эти происшествия он называл маленькими трагедиями будущего большого поэта. С мамой случилась нервная перепалка. Жалко было себя, жалко было маму, жалко было потерянных кед. Было противно. Несмотря на размолвку, в воскресенье они вместе съездили в Северодвинск, откуда привёз томик стихов Фёдора Тютчева, и теперь это имя русского панславяниста возглавляло его список гениальных поэтов, потеснив прежних советских кумиров. Он нашёптывал во всякое недужное время: «Не знаю я, коснётся ль благодать моей души болезненно-греховной, удастся ль ей воскреснуть и восстать, пройдёт ли обморок духовный?»
…А кеды всё-таки вернули.
От радости он поцеловал в носок и пощекотал за пятку свою нежданную прорезиненную находку, словно пару корноухих щенков, которых собирались утопить, но чудом не утопили, спасли деревенские ребята. Выстирал с хозяйственным мылом, высушил на припечке. Уснул с мыслью о них, о своих щенячьих кедах. Приснилось, будто в комнату вошёл Женя Шлеин и вручил ему злополучные кеды на вытянутых ладонях. Миша изумлён, смотрит. Кеды лежали на руках как дары Господни. Эта радость смыла многолетние наслоения всех его горестей. Миша прилёг на панцирную кровать, чуть поскрипывающую, чуть постанывающую, чуть поскуливающую, и заснул с кедами в обнимку, будто это руки самого Жени Шлеина; и снилось ему, будто река Оять поднялась до края кровати и кеды поплыли, поплыли. Замер, дрожит, изумлён, любит, смотрит, горит, вопрошает, зовёт… Он входит в воду вслед за ними, а бабушка на берегу кричит ему вслед: «Внучек, вернись! Утонешь! Ми-и-иишенька-а-а!»