Миша проснулся средь ночи, мокрый, и не знал от страха и стыда, куда-куда спрятать сатиновые синие трусики, запачканные поллюцией. Луна лыбилась в окно ущербной улыбкой соглядатая. Страшного ничего не произошло. Всё обошлось. Они высохли. Во сне бабушка звала его к себе, чтобы он приехал на осенние каникулы, на ноябрьские «безбожные» праздники, но он не понял значения этого сна: она звала его, чтобы попрощаться с ним, потому что умрёт уже после праздников… Этот вещий сон он разгадал позже. А пока худшим было только то, что произошло на репетиции. Должны были повторить сцену из «Маскарада». Видите ли, Покусаев, драгунский капитан, заболел, изволил не явиться; Машка Максакова, служанка, дура, её и след простыл, куда-то исчезла; а главная солистка вздумала в этот ответственный день отправиться в баню! В баню! А баня где? Мол, язык до Киева доведёт! Баня в Киеве что ли? Я не знаю, куда ходят эти люди в баню! Мишка не мог представить себя обнажённым среди мужиков. Мылся дома, в цинковой ванне.
Мишу стали втягивать в заговор против пьесы, но ему было это не с руки, потому что только-только вчера он полюбил свою учительницу литературы, которая послала его как доверенное лицо в поселковую баню за солисткой. Всё это выглядело так нелепо, так глупо, что Миша отказался, нервически поднял на смех её повеление, живописуя сценку, как он входит в женское отделение бани и выкликивает из клубов пара эту безмозглую солистку на репетицию, а голые мыльные бабы поднимаю визг, плескают в него водой из цинковых двуручных шаек. Учительница рассердилась, послала всех к чёрту на кулички, распорядившись сдавать костюмы в пионерскую комнату. Начало дружбы с учительницей, зарождавшееся с многозначительных взглядов на уроках литературы, кажется, оборвалось.
Репетиция была сорвана безответственными актёрами. Всё-таки в костюме Арбенина советскому старшекласснику понравилось являться перед публикой, красоваться перед зеркалом. С нарисованными усами, подведёнными бровями, в белых обтягивающих рейтузах комсомолец Миша Кралечкин, номенклатурный сын, отрывался от своего коммунистического быта и переносился на крыльях воображения в далёкий императорский век Николая Первого.
Ведь жил он, как выражался в дневнике, спиной к настоящему советскому времени. Будущее надвигалась на него горной лавиной неизбежной личной катастрофы на фоне всеобщего роста производительности труда. Актёрство, впрочем, удавалось ему не столь безуспешно, как казалось его критическому взгляду из-за чувства неуверенности, но лучше других. На театральную стезю он не собирался ступать ни в коем случае. Без стихоплетства жизнь его уже представлялась ему невозможной.