Накануне Женька опоздал на два урока. Мишка волновался из-за этого опоздания, не мог сосредоточиться над решением задачи по геометрии. Никто его не теребил за рукав с просьбой о подсказке. Мишка привык к его вниманию, которое внушало ему собственную значимость. Они встретились в школьном коридоре. Он был нахмурен, с какими-то мыслями в голове. Всегда было загадкой для Мишки, какие мысли водились в голове у его друга. То, что он произносил вслух, звучало по-мальчишески вздорно, но глаза его таили нечто более значимое. Большие пальцы на руки были перебинтованы. Подрался вчера, объяснил он на молчаливый вопрос Мишки. В руках у Женьки была тетрадка с похабными стихами Есенина и рассказом «Возмездие» Алексея Толстого, которой взял-таки почитать у Чугунова. Женька сказал, что примчался на грузовой машине, чтобы получить зачет по физкультуре, и вошёл в класс, торжествующе потрясая над головой добытой тетрадкой. Стал шутливо задиристым к тому, кто бы на его пути, улыбался задорно, горлопанил стишки: «Ах, не ходи ты, Мишенька, за реку, запоёшь ты там кукареку!»
Он был красив в своих движениях, в походке, артистичен, как киношный герой, а в Мишкиных глазах казался греческим божеством. Невозможно было сопротивляться магнетизму его натуры. Как здорово, что они подружились, хоть Мишке было не по нутру, что его новообретённый друг подавляет его моральным превосходством, уверенностью и бесшабашностью. К чувству восхищения вкрадывалась тоскливая зависть. На уроке литературы Мишка отдувался за всех учеников. Он отвечал урок по роману Тургенева, толкуя образ Базарова. Он чувствовал, как его лицо прожигают серьёзные глаза Женьки Шлеина. Слушал он внимательно, прищурив глаза, морща лоб, иногда ухмылялся. Когда Мишка присел на своё место рядом с Женькой, тот сказал ему снисходительно, дыша табаком, что, конечно, втирал-то он ловко, но можно было бы ещё ловчей, что по существу он ответил на троечку, хотя каждый из нас на твоём месте завалился бы в дрова! В классе стали активно обсуждать Мишкин ответ, иначе говоря, выезжать на нём. Женька тоже вызвался толковать свое мнение о том, почему он не любит этого тургеневского героя, нигилиста, говорил эмоционально, как о своем знакомом товарище, как на комсомольском собрании. В конце концов, класс согласился поставить Мишке «отлично», за исключением одного урода, который всё-таки выставил ему «тройку» за ответ. После звонка Женька быстро собрался домой, кивком попрощавшись с Мишкой, и мигом исчез в пустом холодном воздухе. Холодок засквозил в хлопнувших дверях и растворился в человеческом тепле и печного отопления школы. С тех пор он не появлялся на зачётных уроках.
Мишка уже собирался сдавать свою зачётку, как дверь в классе тихо отворилась, и показалось лицо директора. Класс сделал попытку встать по инерции. Директор, молча, рукой посадил всех на место. Чем-то озабоченный, он долго не мог подобрать слова. Глаза учеников с любопытством устремились на директора. Губы его, будто склеенные, с трудом отлипли, как ботинки, застрявшие в глине. Усы нервически дёрнулись. Глаз подмигнул смешно. Кто-то хихикнул. В тишине слова его прозвучали как одиночный выстрел без отзвука. «Вчера убили Евгения Шлеина». Тишина в классе, стоявшая в ожидании сообщения, казалось, присела на корточки, спрятавшись под парты, где ноги мальчишек и девчонок вдруг перестали шаркать и ёрзать, накинула сверху на себя одеяло и скорчилась под ним в полной темноте. Притаилась тишина. Теперь она зазвенела в ушах Мишки. Звон в тишине был протяжным, как электропровода. Этот звон был похож на тот августовский звон, в который он вслушивался, пытаясь угадать по звукам насекомых и птиц, звуки трав и деревьев, в тот предпоследний день лета, накануне школы, когда валялся в трусиках с книжкой на лужайке. Ему вспомнилась тревожность того дня, ослепительное солнце, укусы рыжих муравьёв… По хребту у него пробежал муравьиный рой, проникая прямо в мозг. Среди этой внезапной тишины зашелестели листики чьей-то зачётки. Она упала на пол шлепком. Захлопали крышки парт одна за другой. Все ринулись к директору Фокину, окружили его плотным кругом. Мишка стоял как онемевший истукан в одиночестве, в полной немоте, в полной тишине вдали от этого столпотворения и галдежа, словно одинокое дерево, с ветвей которого разом вспорхнула стая воробьёв, а теперь даже ветер обходит его стороной, не взрыхляя его листву незримой ладонью.